Измена. Ты будешь страдать (СИ) - Страница 39

Лепечу эти глупости, только бы его не расстраивать. Только бы заставить его не волноваться и поверить, что у этой истории может быть счастливый исход.

— Сынок, мы… мы что-нибудь придумаем.

— Да ничего мы не придумаем, — говорит мне свекровь спустя четверть часа, когда мне удаётся уговорить сына вымыть руки и сесть за ужин на кухне.

Инга следит, чтобы он ел и не подслушивал, а мы со свекровью шушукаемся в коридоре.

— Ничего не придумаем, — повторяет она, поглядывая на внука. — Я-то была у Кирилла. Я с ним говорила. Его сейчас ничем не проймёшь. Тут, Оленька, или смириться, или…

«Или действовать хитростью», — додумываю я про себя.

И я знаю, кто мне сможет помочь. Кто сам предложил свою помощь.

Ещё сопротивляюсь, но в глубине души уже понимаю, что таки пойду на поклон.

Пойду. Вот только не с пустыми руками.

— Мы можем поговорить?

Сама себе дивилась, но у меня даже на приветствие ради приличия сил не хватило. Всё, чего мне хотелось, это покончить с вопросом как можно скорее.

Покончить и сбежать отсюда. Потому что задуманное уже казалось мне бешеной авантюрой, задуманной под влиянием момента.

Но отступить я тоже уже ни за что не смогла бы. Стоило только вспомнить умоляющий взгляд Егора и его полные боли глаза.

Он старался не плакать и не докучать мне одним и тем же вопросом, но от этого становилось лишь хуже.

Как я тогда сумела покинуть квартиру свекрови, сама не понимаю. Но мне нужно было подготовиться к встрече с супругом.

— А-а-а… — Кирилл откинулся в кресле и наблюдал, как я приближалась к его столу. — Что тут у нас? Возвращение за родной станок?

Стараясь не поддаваться захлёстывавшему меня волнению, я отодвинула стул и села.

Муж смотрел на меня через столешницу налитыми кровью глазами.

Пил, плохо спал.

Выбрит небрежно. Рубашка выглажена не ахти как.

Ещё зачем-то храбрится, но весь его вид буквально кричит о том, насколько всё не в порядке.

— Кирилл, я никуда не возвращаюсь. О разводе и говорить не хочу. Думаю, тут всё понятно и без разговоров.

Он следит за мной с глумливой ухмылкой, будто хочет мне показать, как ему наплевать на мой визит и мои разговоры.

— А на работу я вышла только чтобы сказать, что я увольняюсь. По договору я даже отрабатывать ничего не обязана.

— Значит, гори оно всё огнём, — протянул Кирилл и медленно закивал. — Вот так, значит, всё у нас складывается.

— А чего ты ещё ожидал? — уговариваю себя ни в коем случае не переходить на повышенный тон. — После всего, что случилось… после угроз запретить мне видеться с сыном. Чего ты ожидал?

— Ожидал, ты осознаешь, что совершаешь ошибку.

Какая неожиданная откровенность…

— Так это я должна подобное осознать? А ты? Ты осознавать ничего не собираешься? Посмотри на себя. Мы не виделись несколько дней, а ты выглядишь так, будто… будто не просыхаешь.

— Ну и что? — хмыкает муж. — Ну и что? Что с того, даже если и не просыхаю, а? Тебе какое до этого дело?!

Медленно, почти бесшумно выдыхаю:

— Такое, что это напрямую коснётся Егора. Ты о сыне подумал вообще?

— Да что ты в наши разговоры вечно его приплетаешь! — Кирилл хрястнул кулаком по столу так, что я подскочила. — Егор — то, Егор — сё! Он уже не маленький! Пора видеть жизнь такой, какая она есть! Думаешь, я с ним нянькаться буду?! Вот наша дорогая мамочка нас бросила, и теперь мне с ним возиться некогда. Я работаю!

— Ты пьёшь.

— Да пошла ты! — бросает в сердцах и даже не морщится. — Ты уже потеряла любое право меня чем-либо попрекать. Как и видеться с сыном! Если ты пришла сюда лишь для того, чтобы снова распускать сопли и выпрашивать с ним встреч, то не надейся. Уходя уходи! И не думай, что я собираюсь таскаться за тобой и упрашивать! Пиши заявление! Сегодня же подпишу!

Я вдохнула и выдохнула. Судорожно, зато полной грудью.

Я хотела убедиться и я убедилась.

Спасать тут было больше нечего и некого.

— Спасибо за понимание, — я поднялась, задвинула стул и пошагала прочь из кабинета.

И когда всё было улажено в отделе кадров, документы подписаны и двери фирмы навсегда за мной затворились, я впервые почувствовала настоящее облегчение.

Пусть слабое и мимолётное, но облегчение.

Я уволилась, я оставила позади неверного мужа.

Но впереди, возможно, было самое сложное.

Решиться на битву за будущее.

И это будущее казалось мне эфемерным, пока такси мчало меня к загородному дому Дагмарова, а в кармане моего жакета грелся недавно поставленный на паузу диктофон.

Она появилась в его комнате неожиданно.

Конечно, он в курсе, что она вернулась с работы, но не стал обременять её своей компанией сверх меры. Решил, что увидятся позже. Может, за ужином.

Сам не заметил, как пролетело время, пока перебирал бумаги, которые требовали внимания.

И отвлёкся только когда в его дверь деликатно стукнули пару раз.

— Да?

Он почему-то подумал, чай принесли, но тут же вспомнил, что так его и не попросил.

А когда она замаячила на пороге уютной гостиной на втором этаже, о чае, конечно, забыл.

— Добрый вечер, Булат…

Вовремя остановилась. Она с большой неохотой и слишком медленно отучала себя добавлять к его имени отчество.

— Добрый. Надеюсь.

Бледновата. И под глазами — лёгкие тени.

— Я… — несмелый взгляд из-под ресниц, от которого у него невольно ускоряется пульс, — …уволилась. И с мужем поговорила. Сама до сих пор не особенно верю.

Волнуется. Очень. Возможно, даже напугана.

Но всё же входит в гостиную, подчиняясь его немому жесту.

Бумаги отправляются в папку и — подальше. Позже со всем разберётся.

Он встаёт и помогает им обоим сократить расстояние. Исключительно для удобства общения.

Она стоит перед ним, что-то сжимая в руках. Выглядит так, будто усиленно настраивается на разговор.

— Послушайте… я чего только ни передумала за всё время, пока оттуда вернулась. Но уже понимаю, что без помощи не смогу обойтись. Знаю. Знаю, что вы мне её предлагали. Но не вижу, как тут можно помочь без… без риска и без какой-нибудь хитрости.

Он не торопит её и правильно делает.

Потому что спустя пару минут она наконец-то решает окончательно выговориться.

И вот так, без принуждения и понуканий он узнаёт всё, что хотел бы узнать. Всё, что надеялся узнать от неё. Всё, чего не хватало в его почти полной картине.

Муж-мудак с ужаленным эго, которому будто и дела нет до собственного ребёнка. Шантажист и моральный урод. Манипулятор. Ну и кобель, что давно, конечно, не новость.

И она. Женщина-инструмент. Женщина-функция. Удобная, полезная, безотказная.

Почти безотказная.

Протягивает ему то, что сжимала в руках — крохотный диктофон.

— Вот… я понимаю, что в суде от него толку не будет. Но чтобы хотя бы вы не считали меня голословной.

— Что тут? — он принимает у неё диктофон, неожиданно тяжёлый для своих размеров.

Хорошая штука. Профессиональная.

— Наш разговор, — светлые глаза расширены от волнения. — Я его записала… н-некрасиво, я знаю, но… вы же понимаете…

Он кивнул:

— Вы правильно сделали. Я передам его своим юристам.

На её глаза наворачиваются слёзы:

— Так вы действительно… вы поможете?

Он смотрит на неё, и в груди что-то скручивается в тугую пружину:

— Думаете, я смог бы вам отказать?

Она смотрит на него долго-долго, а потом:

— Я… расплачусь с вами к-как угодно. Как пожелаете.

Едва ли не шепчет, но эти слова гремят в его ушах тревожным набатом.

Она что же, себя предлагает?..

Тело натягивается, словно струна. Тело чует. Его не обманешь.

Его рука сама собой совершает знакомое действие. Палец проходится у неё под подбородком.

Это чтобы она не испытывала иллюзий:

— Расплатитесь?