История суда и правосудия в России. Том 2: Законодательство и правосудие в Московском государстве (к - Страница 44

Земская реформа была проведена несколько позднее Губной. Земские избы создавались на территориях меньшего размера и, как предполагают некоторые исследователи, в центральных уездах страны; состояли они также из выборных людей и были наделены административными, финансовыми и судебными функциями. Судебные полномочия земского самоуправления в основном ограничивались сферой гражданского судопроизводства и рассмотрением мелких уголовных правонарушений[327].

Н. Е. Носов справедливо отметил, что в этих реформах (Губной и Земской) впервые довольно большая масса местного населения призывалась к выборам органов местного управления и суда. Судопроизводство поручалось выборным лицам из числа местного населения, которые при вступлении в должность приносили присягу, обязываясь судить по совести, справедливости и закону[328].

Начало правового оформления Судебной реформы (губные и земские суды), как отмечалось выше, было положено Судебником 1550 г. Причем коллегиальный принцип в отправлении судопроизводства предусматривался не только для местной судебной системы, но и для состава центральных судов, который был дополнен введением в него дворецких[329], казначеев и дьяков: «Суд царя и великого князя судити бояром, и окольничим, и дворецким, и казначеем, и дьяком», а суд наместников и волостелей – избранными «лутчими» людьми. Введение в состав судей центрального аппарата казначеев и дворецких, а также приказных дьяков означало правовое оформление их функций и свидетельствовало об усиление роли приказов и приказной бюрократии в государственной жизни.

Порядок судопроизводства, предусмотренный в Судебнике 1550 г., соответствовал судебной практике, сложившейся до его принятия. К сожалению, сохранившаяся судебная практика изучаемого времени очень немногочисленна. Из уцелевших документов следует, что суд высшей инстанции вершил боярин, однако в большинстве известных случаев приговоры от имени великого князя выносились дворецкими или казначеями. В некоторых случаях судьей выступал сам великий князь. Судебные документы обычно составлялись на местах, т. е. в суде первой инстанции, а в Москве только выносился приговор великокняжеского судьи – боярина, казначея или дворецкого и ставилась его печать и подпись дьяка[330].

На местах «выборные… губные и земские старосты и городовые приказчики – стали играть важную роль в местном управлении и в земельных делах» [331]. В тех местностях, где еще функционировали наместники и волостели (реформа вводилась постепенно), за их судебными полномочиями учреждался неукоснительный надзор (в Судебнике 1550 г. он уже фиксировался) в лице «добрых» и «лутчих» людей, зарекомендовавших себя перед местным населением в качестве законопослушных и уважаемых жителей данного судебного округа, которым вменялось в обязанности следить за справедливостью и законностью рассмотрения дел наместниками, волостелями и их администрацией. При поступлении дела в Боярскую думу по жалобе или докладу судные мужи обязаны были свидетельствовать о правильности рассмотрения дела наместником или волостелем или давать показания о замеченных ими нарушениях правосудия. Данное правило привело к тому, что судебные полномочия назначенных центром чиновников в лице наместников и волостелей постепенно сокращались, что в итоге способствовало полному вытеснению самих этих должностей.

Во второй половине XVI в. было учреждено воеводство как система местного управления (1556). Государь назначал воевод в уезды и крупные города, которым поручались и некоторые контрольные функции по отношению к земским выборным органам самоуправления (исключая Поморье). Некоторые исследователи считают, что институт воеводства был шагом к сокращению полномочий местных выборных губных и земских органов[332]. И. А. Исаев не разделяет подобную точку зрения, полагая, что функции местных представительных органов самоуправления и воевод в этот период были разграничены и институт воеводства не ущемлял полномочий местного самоуправления[333]. М. Ф. Владимирский-Буданов замечает, что «власть самих воевод различалась, смотря по тому, находились ли при них дьяки или нет; в первом случае они в гражданских делах судили иски на всякую сумму (а по Котошихину до 10 рублей); во втором – судили иски только до 20 рублей, и не судили дел вотчинных, поместных и холопьих. В уголовных делах только воеводы более или менее отдаленных волостей могли казнить смертью без доклада»[334]. Точка зрения ученых, полагающих, что назначение воевод внесло существенные ограничения в полномочия органов местного управления и суда и они даже «заменили всех должностных лиц земских выборных органов: городовых приказчиков, судных и осадных голов, губных старост»[335], является по меньшей мере дискуссионной. В нормативных документах XVI в. она не находит отражения.

Значительная деформация в системе правосудия произошла во время опричнины и позднего этапа правления Ивана Грозного, во второй половине 60-х – начале 80-х гг. XVI в. В результате введения царем Иваном Грозным опричнины (1564–1565) установился жесткий политический режим террористической направленности, приведший «к законному беззаконию» (А. М. Курбский). Это означало, что законы существовали и были высокого юридического уровня как по своему содержанию, так и по юридической технике[336], но они не применялись. Процветало беззаконие, получили широкое распространение бессудные расправы с населением, объективное вменение в отношении лиц, даже не подозреваемых в совершении преступлений, но находившихся в родственных или дружеских связях с обвиняемыми.

С введением опричного террора современники событий связывают попрание правосудия в государстве, разрушение политической системы управления и хозяйствования (А. М. Курбский, И. Тимофеев, А. И. Х воростинин, С. И. Шаховской и ряд анонимных авторов начала XVII в.), они также усматривают в ней одну из серьезных причин, послуживших прологом гражданской войны и Смуты.

Следует отметить, что доносительство во второй половине XVI в. приняло такой широкий размах, что вызвало серьезное недовольство в обществе. В связи с этим Иван IV за два года до своей смерти вынужден был принять Приговор о лжесвидетельстве и ложных исках (1582), угрожавший жестокими карами «барским холопам» за ложные доносы «на своих государей», которые «в судех лжут», а «в жалобницах пишут иски велики»; и сами эти «жалобницы» составляют за деньги, оставаясь совершенно безнаказанными. Приговор о лжесвидетельстве и ложных исках постановил тщательно расследовать все подобные жалобы (они названы «крамолой», т. е. были возведены в ранг преступлений против государства), и в случае установления их ложного характера самого «того жалобника обвинили», взыскав с него все судебные издержки и подвергнув его телесному наказанию – «били кнутом», и в будущем никогда от него никаких жалоб не принимать, а если такой «жалобник» обвинит человека в «смертном убийстве» и этот факт не подтвердится, то «наемного доводчика казнили смертию», а заказчика (того, «кто подкупил его») «казнить торговой казнью и написали в казаки в украинные городы», а если не сознается в своем подстрекательстве, то и его казнить смертной казнью.

В данном нормативном акте даже содержится угроза наказанием судьям независимо от их уровня («боярин, или наместник, или казначей, или дьяк») за умышленное неразоблачение ложных доносов («не начнут ябеду обличать») или принятие к рассмотрению «жалобу не по делу» и позволение в суде «говорить, что не к делу». Таких судей предписывалось приговорить к уплате «истцова иска, пошлины и протори» и пени, которую «государь укажет»[337].