История русской женщины - Страница 13

При таких порядках для женщин возможно было только одно состояние – состояние полного рабства. Родовое начало, как увидим, совершенно отрицало в женщине личность и делало её пассивным орудием рода. Вторым, не менее сильным фактором этого порабощения женщины был византизм.

Византизм наложил на всю древнерусскую жизнь печать мрачной, суровой замкнутости. Русь представляла собою картину обширной, необработанной и бедной страны, населённой невежественными обитателями; не было в ней ни университетов, ни школ, ни медиков, ни юристов, ни учёных, ни поэтов; произведения искусств не украшали собою русской почвы, свободное мышление считалось преступлением, Европа – страною отверженных еретиков. Зато бесчисленное множество юродивых, блаженных, кликуш и божьих людей всякого рода снуёт по всем направлениям русской земли; длинные вереницы пилигримов, знахарей и кудесников блуждают из одного конца страны в другой, миллионы нищих осаждают монастыри, паперти церквей и двери всякого зажиточного дома; колокольный звон днём и ночью; всюду запах ладана. Это европейский Тибет, для которого идеалом жизни служить подвижничество и в котором пустыня считается земным раем. Малолетние дети от родителей, жёны от мужей, мужья от жён, юноши от своих невест, – все стремятся в монастырь или в пустыню на подвиги, достигая посредством их святости. Начиная почти с самого введения христианства, в обществе развивается убеждение, что, живя в мире и имея семейство, спастись невозможно. Обет целомудрия и отречения от мира считается обязательным для каждого, желающего быть полным, истинным христианином. Но так как невозможно было всех сделать монахами и запереть в монастыри, то каждый старался ввести монастырскую жизнь в свой дом и до известной степени подчинить семейство правилам монастырского устава. «Домострой» не даром говорит домовладыкам, что они «игумены домов своих». Эти «игумены», под руководством своих духовников, которые оказывали самое деятельное влияние на ход домоправления и которым даже сами «игумены» кланялись обыкновенно до земли, вводили в своих семействах такие порядки, которые могли помирить с семейною жизнью даже аскетического врага её, если только в нем не умерли ещё все общественные чувства. «Домострой» предписывает каждому православному «по вся дни утром вставь, Богу молитися и отпети заутреню и часы, а в воскресенье и праздник – молебен и святым каждение. Вечером же отпети вечерню, повечерницу, полунощницу с молитвами и поклонами». После этой вечерней службы «отнюдь не пити, ни ести, ни молвы творити. А ложася спать, три поклона в землю положити. А в полунощи всегда тайно вставь, со слезами прилежно Богу молитися, елико вместимо. Всегда чётки в руках держати и молитву Иисусову во устах непрестанно имети, и в церкви, и дома, и в торг ходя, и стоя, и сидя, и на всяком месте». Принимаясь за какое-нибудь дело, уходя за чем-нибудь из дому, садясь за обед и ужин, должно, «устроив себя, прежде святым поклонитися трижды в землю, проговорить «достойно» да молитву Иисусову да благословиться у настоятельствующего», и потом уже приступать к делу. Водворяя в доме эти и многие другие монастырские обряды, «Домострой» старался поселить в нем и монастырский дух, проповедуя безусловное послушание домовладыке игумену, запрещая всякие игры и забавы, предписывая домочадцам «иметь душевную чистоту, телесное бесстрастие, походку кроткую, голос умеренный, слово благочинное; перед старшими хранить молчание, сильным оказывать повиновение, не смеяться, избегать споров и возражений, говорить меньше, а слушать больше, зрение иметь долу, а душу горе» и т. д., и т. д. Тот же самый монастырский дух распространялся и на всю общественную жизнь. Неподвижность была идеалом умственной и общественной жизни и рутина тормозила жизнь даже в малейших её мелочах. Для всего было дано правило, и «вождь по жизни» говорит: «всему есть обычай испокон века и дело то должно вершиться без всякой порухи». Все удовольствия, развлечения, игры были делом дьявола, бесоугодием, языческой мерзостью. Народные песни, сказки, поговорки относились к той же категории, а сочинения, исполненные «небылиц и вымысла», сожигались на теле их авторов и распространителей. Игры, хороводы, качели предавались проклятию и преследовались властью. Пляска, особенно женская, возбуждала в правоверных ужас и отвращение. «О, злое, проклятое плясание, – говорит один моралист, – о, лукавыя жены многовертимое плясание! Пляшущая жена – любодейница дьявола, супруга адова, невеста сатанина; все любящия плясание осуждены мучениям неугасимого огня и неусыпающих червей»; даже все смотрящие на танцы и на другие «бесовския, злыя и прелестныя игры, суть сатанины любовницы». И «Стоглав» и «Домострой», и церковные поучения, и правительственные указы – всё старалось изгнать из русской жизни «бесовскую прелесть» и регулировать её по монастырскому уставу. Ни в домах, ни на улицах, ни при свадьбах, ни при каких других случаях песен не петь, игр и хороводов не затевать, не плясать, загадок не загадывать, сказок не сказывать; глумотворцев, органников, песельников, гусельников не слушать, празднословием и смехотворением душ своих не губить, на святках личин и платья скоморошеского на себя не накладывать; олова и воску не лить, кулачных боёв не делать, в бабки не играть, на качелях не качаться, скоморохом не быть, медведей не водить, с бубнами, сурнами, домрами, волынками, гудками не ходить, музыкой не заниматься, на досках не скакать, зернью, в шахматы и карты не играть, табаку не курить и т. д., и т. д. Рутина на всё налагала свою руку, поддерживаемая и правительством, и даже самим народом. После умерщвления Дмитрия Самозванца народная ярость обратилась прежде всего на музыкантов и песельников, и все они, человек до 100, были перебиты в Кремле. В царствование Михаила, патриарх распорядился собрать и свезти в Москву все музыкальные инструменты, которые и были сожжены на месте казни преступников; одним только немцам оставлено было дозволение заниматься музыкой, и то не иначе, как дома.

В 1648 г. всюду были разосланы царские грамоты с повелением читать их в церквах и на базарах, в городах, волостях; станах, погостах, читать не по единожды и всем в слух. Царь повторял в них изложенные выше запрещения, обязывал воевод строго следить за их выполнением, ослушников же в первый и второй раз бить батогами, а в третий и четвёртый – посылать в ссылку; скоморохов в первый раз – батогами, а в другой – кнутом и брать штраф по 5 р. с человека; маски, наряды, музыкальные инструменты отбирать, ломать и жечь без остатка. Такие же грамоты были разосланы и от митрополитов, которые грозили ослушникам наказанием без пощады и отлучением от церкви.

Запрещая все мирские удовольствия, отрицая всякое свободное проявление чувства, проповедуя умерщвление плоти, восточный аскетизм с особенною силою вооружался против всего, что имело отношение к половой страсти. Человек, но его идеалу, может быть только в том случае вполне совершенным, если умертвить в себе половые инстинкты. Эта аскетическая доктрина пустила столь глубокие корни в народном миросозерцании, что породила многочисленную секту скопцов, которые появляются очень рано в нашей истории. Ту же самую идею пропагандировала и древнерусская живопись, изображавшая ангелов евнухами. Даже самый брак, по понятиям того времени, имел в себе нечто греховное, был только снисхождением к развращённой человеческой природе. В известном народном стихе, Алексей, человек Божий, не противореча приказанию родителей жениться, молит про себя Бога избавить его от греха супружества –

В то же самое время, он замаливает и грех родителей своих, – грех, результатом которого было его появление на свет божий. Супружеские ласки накануне праздников, в посты, в среду и пятницу считались непростительным грехом и за них наказывались не только супруги, но даже их потомство. «Если кто согрешит с женою в пятницу, субботу и воскресенье, говорит одно поучение, – и родится у него сын, то будет вор, разбойник или блудник». Подобные мнения вытекали столько же из идеи греховности полового Идеала даже в законобрачной его форме, сколько и из ориентального воззрения на женщину, как на существо нечистое. В комнату, где женщина разрешилась от бремени, по правилу, никто не должен был входить в продолжение трёх дней; комнату следовало вымыть и прочитать над нею очистительные молитвы. Только через шесть недель после родин и не иначе, как по молитвенном очищении, женщина могла быть в церкви. В церкви женщина становилась на левую руку и приобщалась не из царских дверей, как мужчина, а «из других дверей, что противу жертвенника». Благочестивые люди сомневались, может ли поп служить в ризе, в которую вшит женский плат. Печь просфоры позволялось только старухам. Женщине не дозволялось резать животное: думали, что мясо его не будет тогда вкусным. В дни менструаций женщина считалась недостойною, чтобы вместе с нею есть. Эта идея о мерзости женской природы дотла до своего апогея в расколе у бракоборцев, утверждающих, что при зачатии младенца душу даёт сатана, –