История Рима от основания Города - Страница 117

Валерий, промедлив несколько дней, чтобы испытать врага в легких стычках, дал сигнал к битве; в краткой речи он убеждал своих воинов не бояться новой войны и нового врага: чем дальше они будут подвигаться от города, тем более и более слабые племена[474] встретят они; доблесть самнитов не следует измерять поражениями сидицинов и кампанцев; какие бы люди ни сражались друг с другом, одна сторона непременно должна понести поражение. Что же касается кампанцев, то их, несомненно, скорее победила чрезмерная роскошь, вызванная изобилием во всем, и собственная изнеженность, чем сила врагов. Да и что значат две удачные войны, веденные самнитами за столько веков, в сравнении со столькими успехами римского народа, который считает чуть ли не больше триумфов, чем лет от основания города, который силою оружия укротил все окрестные племена: сабинян, Этрурию, латинов, герников, эквов, вольсков, аврунков; который, победив в стольких сражениях галлов, загнал их наконец в море и на корабли? Каждый, идя на бой, должен столько же надеяться на собственную военную славу и доблесть, сколько смотреть и на то, под чьим личным предводительством и главным начальством предстоит сражаться – под начальством ли такого человека, которого только следует слушать, так как он говорит блестящие речи, который храбр только на словах и не знает военного дела, или такого, который и сам умеет обращаться с оружием, выступать перед знамена и быть в самых опасных пунктах битвы. «Я хочу, воины, – говорил он, – чтобы вы следовали моим делам, а не словам, и искали у меня не только распоряжений, но и примера. Три консульства и величайшую славу я приобрел не при помощи партий и соглашений, обычных у знатных людей, а личной своей доблестью. Можно было некогда говорить: “Ты ведь – патриций, потомок освободителей отечества, род твой в том же году получил консульство, как наш город консула”; теперь же консульство одинаково доступно и нам, патрициям, и вам, плебеям, и является наградою не за происхождение, как прежде, а за доблесть. Поэтому, воины, обращайте ваши взоры на высшие отличия. Если люди по воле богов дали мне новое прозвание Корвин[475], то из-за этого не забыто старое прозвище нашего рода – Публикола; на войне и дома, в частной жизни, в малых и больших должностях, одинаково в звании трибуна и консула, беспрерывно во все, следовавшие одно за другим, консульства, я всегда забочусь и заботился о римских плебеях. Теперь в предстоящем нам подвиге с помощью богов добудьте вместе со мной небывалый и полный триумф над самнитами!»

33. Не было никогда вождя более близкого к воинам, который не тяготился исполнением обязанностей наравне с самыми последними воинами, который был так доступен во время военных игр, когда сверстники затевают состязания в ловкости и силе; с одинаковым выражением лица он побеждал и уступал победу и не презирал противника, кто бы он ни был; в действиях своих обнаруживая щедрость по мере средств, в речах столько же помня о чужой свободе, сколько о своем достоинстве, он исправлял свои должности в том же духе, с каким искал их, а это особенно приятно народу. Итак, все войско, с невероятною бодростью отвечая на увещание вождя, выступило из лагеря.

В этом сражении более, чем когда-либо, обе стороны сражались с одинаковой надеждой, с равными силами, с уверенностью в себе, но без пренебрежения к противнику. Самнитам прибавляли мужества недавние подвиги и двойная победа, последовавшая немного дней назад тому, римлянам же, наоборот, деяния четырех веков и победы, с самого основания города; но тех и других озабочивало незнакомство с врагом. Битва показала, каково было их настроение; ибо они сражались так, что долгое время строй не подавался ни в ту, ни в другую сторону. Тогда консул, считая необходимым навести на врага панику, так как его нельзя было прогнать силой, попытался произвести беспорядок среди первых знамен врагов, пустив на них всадников. Но, видя, что конные отряды напрасно с шумом толкутся на небольшом пространстве и не могут открыть доступа к врагу, он выехал к тем, которые стояли перед знаменами легионов, спрыгнул с коня и сказал: «Воины! Это дело наше, пехотинцев; смотрите же, как я буду прокладывать мечом путь всюду, где только натолкнусь на неприятельский строй, так и каждый из вас пусть убивает встречающихся на пути; и, произведя резню, вы увидите очищенным то место, где теперь сверкают вражеские копья!» Так сказал он, и всадники, по приказанию консула, быстро отступают на фланги и открывают легионам путь в центр вражеского строя. Прежде всех консул бросается на врага и убивает первого, с которым встретился. Воспламененные этим зрелищем, воины начинают страшное избиение направо и налево; но самниты упорно стояли, хотя больше получали ран, чем наносили их. И уже битва продолжалась довольно долго, около знамен самнитов было жестокое побоище, но нигде еще не было бегущих; до такой степени они твердо решились уступить победу лишь смерти.

Итак, римляне, чувствуя, что силы их уже слабеют от усталости, и видя, что останется небольшая часть дня, с яростью бросаются на врага. Только тут обнаружилось, что он отступает и что дело клонится к бегству; тогда самнитов начали брать в плен и убивать; и мало их осталось бы, если бы ночь не остановила не сражение, а скорее победу. И римляне сознавались, что они никогда не дрались с более упорным врагом, и самниты на вопрос, чтó прежде всего обратило в бегство таких стойких воинов, говорили, что им казалось, будто глаза римлян горят, что выражение их лиц свидетельствовало об исступлении, складки около рта выражали ярость; именно это более, чем что-нибудь другое, навело панику. Не только исход битвы, но и удаление их ночью служили тому доказательством. На следующий день римляне овладели опустевшим неприятельским лагерем, куда с поздравлениями собрались все кампанцы от мала до велика.

34. Впрочем, эта радость едва не была омрачена страшным поражением в Самнии. Ибо консул Корнелий, двинувшись от Сатикулы, неосторожно завел войско в лесистые горы, пересекаемые глубокой долиной и занятые со всех сторон врагами, и увидел их над головой только тогда, когда уже невозможно было отступить в безопасное место. Пока самниты медлили, ожидая, чтобы весь отряд спустился в самую глубокую часть равнины, военный трибун Публий Деций заметил выдающуюся среди гор вершину, господствующую над неприятельским лагерем; войску с обозом на нее трудно было взойти, но воинам налегке не трудно. Итак, он обратился к испуганному консулу: «Видишь ли ты, Авл Корнелий, ту вершину над врагом? Это оплот нашей надежды на спасение, если мы быстро займем ее, пользуясь тем, что самниты в ослеплении оставили ее. И ты дай мне только принципов и гастатов из одного легиона; когда я взберусь с ними на вершину, ты без всякого страха иди отсюда и спасай себя и войско; ибо враг, доступный для всех наших ударов, не в состоянии будет двинуться, не губя себя. А нас затем спасет или счастье римского народа, или наша собственная доблесть».

Получив похвалу от консула и взяв отряд, он незаметно пробрался через горы; и враги увидали его только тогда, когда он приблизился к тому месту, которое хотел занять. Все оцепенели от изумления, и так как взоры всех были обращены на него, то это дало время консулу вывести войско на ровное место, а ему самому занять вершину горы. Поворачиваясь то туда, то сюда и упустив случай для того и другого, самниты не в состоянии были ни преследовать консула иначе, как двигаясь по той же долине, на которой еще недавно он был под их стрелами, ни направить своего войска на занятый над ними Децием холм. Но раздражение, а также близость места и самая малочисленность врага возбудили их особенно против тех, которые вырвали у них возможность действовать, и они хотели то со всех сторон окружить холм воинами, чтобы отрезать Деция от консула, то освободить путь, чтобы напасть на него, когда он спустится в равнину. Пока они недоумевали, что именно делать, настала ночь.