История Рима от основания Города - Страница 111

14. Считая дело хотя и правым, но подающим дурной пример, диктатор, однако, заявил, что он исполнит желание воинов и, удалившись, начал расспрашивать наедине Туллия, в чем дело и как это все могло случиться. Туллий усердно просил диктатора не думать, что он забыл о воинской дисциплине, о своем положении и о величии вождя; что он не отказался быть вожаком возбужденной толпы, которая обыкновенно бывает похожа на своих руководителей, из-за того только, чтобы выбор не пал на кого-нибудь такого, каких выбирает мятежная толпа; он во всяком случае не сделает ничего против воли вождя, но и ему, Сульпицию, всячески надо позаботиться удержать войско в повиновении; такое сильное возбуждение умов трудно сдерживать: они сами выберут себе место и время сразиться, если этого не даст им вождь.

Во время этого разговора галл хотел угнать вьючный скот, который пасся за валом, но два римских воина отняли его. Галлы начали бросать в них камнями, затем поднялся крик с римского поста, и с обеих сторон воины выбежали вперед. И уже дело едва не дошло до настоящего сражения, но центурионы быстро разняли бойцов. Этот случай, конечно, убедил диктатора в справедливости слов Туллия, и так как дело не терпело уже отлагательства, то объявляется распоряжение, что завтра будет бой.

Однако диктатор, начиная сражение и полагаясь не столько на силу, сколько на мужество своих, осматривался и обдумывал, как бы путем какой-нибудь хитрости напугать врагов. Его изворотливый ум изобретает новое средство, которым впоследствии пользовались многие наши и иноземные вожди, а некоторые пользуются даже и в наше время. Он приказывает снять с мулов вьючные седла и оставить только по две попоны, сажает на них погонщиков, вооруженных оружием, взятым частью у пленников, частью у больных воинов. Набрав около тысячи таких воинов, он присоединяет к ним сотню всадников, приказывает ночью подняться на горы, господствующие над лагерем, спрятаться в лесу и не двигаться оттуда ранее, чем он подаст сигнал. Сам же на рассвете начинает старательно вытягивать строй у подошвы гор с тем, чтобы враг занял позиции против гор. Когда были окончены приготовления к тому, чтобы навести на врага пустой страх, что оказалось едва ли не более действительным, чем настоящие силы, сперва галльские вожди думали, что римляне не спустятся на равнину, но, увидев их внезапное движение вниз, они жадно ринулись в бой, и битва началась прежде, нежели вожди подали сигнал.

15. Более ожесточенное нападение сделали галлы на правый фланг; и римляне не могли бы устоять, если бы случайно там не находился диктатор, который окликнул Секста Туллия и спросил, обещал ли он, что воины так будут сражаться; где те крики, требовавшие оружия, где угрозы, что они пойдут на бой без приказания главнокомандующего? Вот сам вождь громким голосом призывает к битве и с оружием в руках идет впереди знамен! Последует ли за ним кто-нибудь из тех, которые только что хотели быть вождями, эти храбрецы в лагере и трусы в строю? То, что слышали воины, была правда; итак, чувство стыда так сильно подействовало на них, что, забыв об опасности, они бросились на врага среди тучи вражеских стрел. Это почти безумное нападение первое поколебало врагов; затем выпущены были всадники, которые обратили их в бегство. Сам диктатор, видя, что строй врагов с одной стороны дрогнул, двинул знамена на левый фланг, куда, он видел, собирается толпа неприятелей, и дал условленный знак тем, которые находились на горе. Когда и оттуда послышался новый крик и галлы увидали, что по склону горы двигаются войска в их лагерь, тогда, из страха быть отрезанными, они оставили битву и в беспорядочном бегстве устремились к лагерю. Когда же их там встретил начальник конницы Марк Валерий, который, прогнав правый фланг, угрожал неприятельским укреплениям, они повернули по направлению к горам и лесам, и там многие из них были захвачены погонщиками, обманно принявшими вид всадников, а по окончании битвы произошло жестокое истребление и тех, которых страх загнал в леса.

И после Марка Фурия не было более справедливого триумфа над галлами, чем триумф Гая Сульпиция. Между прочим довольно большое количество золота из галльской добычи было положено под своды Капитолийского храма и объявлено священным.

В том же году вели войны и консулы, но с неодинаковым успехом; ибо герники были окончательно побеждены и покорены Гаем Плавтием, а товарищ его Фабий неосторожно и необдуманно сразился с тарквинийцами. И потеря его в этой битве была не так значительна, но тарквинийцы принесли в жертву триста семь римских воинов, взятых в плен; эта позорная казнь сделала бесчестие римского народа гораздо более чувствительным. К этому поражению присоединилось и опустошение римских полей, произведенное внезапным набегом сперва привернатов[452], а затем жителей Велитр.

В том же году присоединены были две трибы – Помптинская и Публилиева[453] и отпразднованы игры, обещанные диктатором Марком Фурием[454]. Народный трибун Гай Петелий, с утверждения отцов, впервые внес к народу предложение об искании должностей; полагали, что этот закон стеснил происки главным образом «новых» людей, которые имели обыкновение ходить по ярмарочным площадям и другим местам, где бывали многочисленные собрания народа[455].

16. В следующем году [357 г.], в консульство Гая Марция и Гнея Манлия, народные трибуны Марк Дуиллий и Луций Менений провели далеко не такое приятное для патрициев предложение о взимании 8 ¹/3 процентов[456], и плебеи приняли его с гораздо бóльшим удовольствием.

К новым войнам, решенным в предыдущем году, присоединилась еще вражда с фалисками, вызванная двояким преступлением с их стороны: молодежь их служила вместе с тарквинийцами, и кроме того, они не выдали бежавших после неудачной битвы в Фалерии, несмотря на то, что римские фециалы требовали удовлетворения. Поручение вести эту войну выпало на долю Гнея Манлия.

Марций вступил с войском в поля привернатов, которые в течение долгих лет мира оставались нетронутыми, и дал воинам богатую добычу. К обилию он присоединил щедрость, так как, не отделяя ничего в общественную казну, помог воинам увеличить свое частное благосостояние. Когда привернаты, укрепив лагерь, заняли позицию перед своими стенами, то он, созвав воинов на собрание, сказал: «Теперь я даю вам в добычу лагерь и город врагов, если вы обещаетесь быть храбрыми в бою и быть столько же готовыми сражаться, как брать добычу». Громко требуют воины сигнала и, воодушевленные несомненной надеждой, мужественно идут на бой. Тогда стоявший перед знаменами Секст Туллий, о котором упомянуто выше, воскликнул: «Смотри, вождь, как твое войско исполняет свои обещания!» С этими словами, отбросив копье и обнажив меч, он нападает на врага. За Туллием последовали все, стоявшие перед знаменами, и при первом натиске опрокинули врага; затем они преследовали бегущих до города, который сдался лишь тогда, когда были уже придвинуты к стенам лестницы. Над привернатами отпразднован был триумф.

Другой консул не сделал ничего достопамятного, кроме того, что в лагере под Сутрием небывалым способом провел в трибутных комициях закон[457] об уплате пяти процентов каждым, кого отпускают на волю; так как этот закон прибавлял значительный косвенный доход истощенной казне, то отцы утвердили его. Однако народные трибуны, не столько ввиду самого закона, сколько опасаясь подаваемого им дурного примера, под страхом смертной казни запретили созывать народ вне пределов, где власть главнокомандующего ограничена, так как, если это будет допущено, то присягнувшие консулу воины могут принять всякое предложение, как бы пагубно оно ни было для народа.