История Рима от основания Города - Страница 109

Равнина в две мили отделяла римский лагерь от герников; посреди ее, почти на одинаковом расстоянии от обеих сторон, дана была битва. Сперва она была нерешительна, так как неоднократные попытки римских всадников своими нападениями привести в замешательство строй врагов оставались тщетными. Когда выяснилось, что результат не соответствует напряжению, всадники, посоветовавшись с диктатором и получив от него разрешение, оставили лошадей, со страшным криком выбежали вперед знамен и возобновили битву. И враг не выдержал бы их натиска, если бы не выступили чрезвычайные когорты, обладавшие таким же мужеством и такою же телесной силой.

8. Тут началась битва между лучшими воинами того и другого народа; и кто бы ни выбывал из строя с той и другой стороны вследствие общей судьбы войны, значение потери далеко превышало число погибших. Остальная масса воинов вверяет свою судьбу чужой доблести, считая, что битва передана выдающимся воинам. Много народу пало с обеих сторон, еще больше было раненых; наконец всадники, порицая один другого, стали спрашивать, что же еще остается, если, ни сидя на конях, они не могли прогнать врага, ни спешившись не могут добиться никакого результата? Какого еще третьего рода битвы ждут они? К чему они яростно выбежали перед знамена и сражаются не на своем месте? Такими словами они ободрили друг друга и с новым криком перешли в наступление; тут враг сперва дрогнул, затем отступил и уже наконец обратился в несомненное бегство; и трудно сказать, что дало перевес при таком равенстве сил; разве только роковая судьба того и другого народа могла увеличить и уменьшить мужество.

Римляне преследовали бежавших герников до самого лагеря, но за поздним временем воздержались от осады его. Замедление в появлении благоприятных предзнаменований при жертвоприношении мешало диктатору ранее полудня дать сигнал к сражению, которое потому и затянулось до ночи. На следующий день герники бежали, оставив лагерь, и найдено было несколько покинутых раненых, а жители Сигнии, заметив, что мимо их стен двигаются немногочисленные знамена, рассеяли отряд беглецов, которые в ужасе разбрелись по полям. И римлянам битва стоила многих жертв: погибла четвертая часть воинов, пало и несколько римских всадников – потеря также довольно значительная.

9. В следующем году [361 г.] консулы Гай Сульпиций и Гай Лициний Кальв двинулись с войском в землю герников и, не встретив врага в полях, взяли приступом их город Ферентин, когда же возвращались оттуда, жители Тибура заперли перед ними ворота. После многих предшествовавших обоюдных претензий это послужило последним толчком, чтобы фециалы, потребовав удовлетворения, объявили тибуртинскому народу войну.

Достаточно известно, что в том году диктатором был Тит Квинкций Пен, а начальником конницы Сервий Корнелий Малугинский. Макр Лициний свидетельствует, что диктатор был назначен для председательства в комициях и притом консулом Лицинием, потому что необходимо было воспротивиться преступному честолюбию его товарища, который, из желания продлить свое консульство, спешил созвать комиции ранее отправления на войну. Но авторитет Лициния ослабляется его стремлением прославить таким образом свой род. Не находя об этом никакого упоминания в древнейших летописях, я более склоняюсь к убеждению, что диктатор был выбран для войны с галлами; по крайней мере, в этом году галлы стояли лагерем у третьего камня за Аниенским мостом по Соляной дороге[446].

Объявив вследствие неожиданной и страшной войны с галлами суды закрытыми, диктатор привел к присяге всех молодых людей и, двинувшись из города с огромным войском, расположился лагерем по сю сторону Аниена. Между лагерями противников посередине находился мост, который никто не разрушал, чтобы не обнаружить своего страха. Из-за обладания этим мостом происходило много сражений, но неизвестность, на чьей стороне перевес силы, не позволяла решить, кому владеть им; тогда на пустой мост выступил галл огромного роста и закричал так громко, как только мог: «Ну-ка, пусть выходит на бой тот муж, которого Рим считает теперь самым храбрым, и пусть судьба нас двоих покажет, который народ выше на войне».

10. Долго знатнейшие римские юноши хранили молчание, как потому, что боялись отказаться от сражения, так и потому, что избегали желать такого опасного жребия; тогда Тит Манлий, сын Луция, тот самый, что защитил своего отца от преследования со стороны трибунов, оставив свой пост, обратился к диктатору. «Без твоего позволения, вождь, – сказал он, – я никогда не решился бы сражаться вне порядка, даже если бы видел верную победу; но если ты позволишь, то я хочу показать этому зверю, так яростно прыгающему перед вражескими знаменами, что я потомок того рода, который сверг галльский отряд с Тарпейской скалы!» Тогда диктатор сказал: «Хвала тебе, Тит Манлий, за твою доблесть и уважение к отцу и отечеству! Иди и с помощью богов докажи непобедимость римского имени!» Затем сверстники вооружают юношу; он берет щит пехотинца и препоясывается испанским мечом[447], удобным для рукопашного боя; когда он был таким образом вооружен и снаряжен, его выводят против галла, который глупо ликовал и даже – древние писатели сочли достойным упомянуть и об этом! – издеваясь, высовывал язык. Затем они вернулись на свои места, а посередине остались только два единоборца, вооруженных скорее для театрального представления, чем по требованиям войны, и, по мнению присутствующих, далеко не одинаковых по своему внешнему виду; один был огромного роста, в разноцветной одежде; орудие его было изукрашено и сверкало золотыми насечками; другой был среднего для воина роста, и оружие его, более удобное, чем красивое, не бросалось в глаза. Он не пел, не ликовал, не бряцал оружием попусту, но сердце его, полное мужества и молчаливого гнева, обнаружило всю свою стремительность лишь в самый решительный момент битвы. Когда они стали между двух армий и столько окружавших их людей колебались между страхом и надеждой, галл, подобно грозно высящемуся колоссу, протянув левою рукою щит против оружия наступавшего врага, со страшным шумом нанес удар мечом сверху, но безуспешно; римлянин, держа меч вверх, ударился щитом о нижний край щита противника и, приблизившись всем своим телом настолько, что его нельзя было ранить, проскользнул между телом врага и его оружием и несколькими ударами подряд пронзил ему живот и детородные части; огромный враг, падая, растянулся на большое пространство. Затем, не ругаясь над телом, Манлий снял с него только обрызганное кровью ожерелье и надел себе на шею. Страх, смешанный с удивлением, поверг галлов в оцепенение; римляне же, весело выступив со своих мест навстречу своему воину, поздравляя и восхваляя его, привели его к диктатору. Среди нескладных солдатских острот, похожих на стихи, слышалось прозвище «Торкват» [448]; повторялось оно и после и стало почетным именем для потомков и всего рода Манлиев. Диктатор поднес ему в подарок золотой венок и на сходке превознес величайшими похвалами этот поединок.

11. И действительно, он имел такое решительное влияние на исход всей войны, что галльское войско, в страхе покинув в следующую же ночь лагерь, перешло в тибуртинские пределы, а оттуда в Кампанию, заключив с тибуртинцами военный союз и получив щедрую помощь продовольствием.

Поэтому в следующем году [360 г.] консул Гай Петелий Бальб по повелению народа выступил с войском против тибуртинцев, тогда как его товарищ, Марк Фабий Амбуст, по жребию назначен был вести войну с герниками. Вернувшись из Кампании на помощь тибуртинцам, галлы, несомненно под их руководством, производили страшные опустошения в лабиканских, тускуланских и альбанских полях; и Римское государство, довольствуясь для ведения войны с тибуртинцами предводительством консула, для ведения неожиданной и страшной войны с галлами вынуждено было избрать диктатора. Выбран был Квинт Сервилий Агала, который назначил начальником конницы Тита Квинкция и, с согласия отцов, дал обет отпраздновать Великие игры, если война будет успешна.