История Рима от основания Города - Страница 107

В начале года были толки и о галлах, которые, по рассказам, сперва блуждали по Апулии и уже начали собираться, и об отпадении герников. Но так как всякие предприятия нарочито откладывались, с целью не дать плебейскому консулу возможности что-либо совершить, то во всем царили застой и тишина, напоминавшие то время, когда суды объявляются закрытыми[429]; только трибуны не утерпели, чтобы не заявить, что вместо одного плебейского консула знать получила трех патрицианских должностных лиц, восседающих, подобно консулам, на курульных креслах и облеченных в претексту, а претор даже творит суд, является как бы товарищем консулов и избран при тех же ауспициях; эти заявления заставили сенат устыдиться назначать выборы курульных эдилов из патрициев; сначала согласились выбирать через годичный промежуток плебеев, а затем уничтожено было при этом всякое различие сословий.

Затем, в консульство Луция Генуция и Квинта Сервилия [365 г.], не было ни смут, ни войн, но словно для того, чтобы среди людей не прекращались паника и опасности, появилась страшная моровая язва.

Рассказывают, что умер цензор, курульный эдил, три народных трибуна, соответственно, похоронено было и много людей из остального населения; но особенно памятною стала эта язва вследствие смерти Марка Фурия, хотя и не преждевременной, но вызвавшей много сожалений[430]. Ибо это был поистине единственный муж во всех положениях, первый во время мира и войны, до изгнания, еще более прославившийся в изгнании, как вследствие тоски по нему государства, которое, попав в плен, умоляло отсутствующего о помощи, так и вследствие счастья, с которым он, будучи возвращен отечеству, одновременно восстановил и его вместе с собой; затем в течение двадцати пяти лет – столько лет прожил он еще после того – Марк Фурий оставался на высоте такой великой славы и признан был достойным считаться вторым после Ромула основателем города Рима.

2. В этом и в следующем году [364 г.], в консульство Гая Сульпиция Петика и Гая Лициния Столона, продолжалась моровая язва. За это время не случилось ничего достойного упоминания, разве только то, что для испрошения примирения с богами совершены были в третий раз от основания города лектистернии. Но так как ни человеческие соображения, ни помощь богов не ослабляли силы болезни, то суеверие объяло умы и заставило, как говорят, в числе других мер к умилостивлению небесного гнева прибегнуть к учреждению сценических игр, делу новому для воинственного народа, так как до этого времени зрелища ограничивались только конскими бегами. Но, как почти всегда бывает в начале, игры эти ничего особенного не представляли, да и те были иноземного происхождения: приглашенные из Этрурии актеры[431], танцуя под аккомпанемент флейты, исполняли по этрусскому обычаю довольно красивые телодвижения, не сопровождая их ни текстом, ни жестами, соответствующими содержанию текста. Затем им начали подражать молодые люди, перекидываясь шутками в нескладных стихах и вместе с тем жестикулируя соответственно тому, что они говорили. Таким образом сценические представления были введены и благодаря частому повторению усовершенствовались. Доморощенные артисты получили название гистрионов, так как актер по-этрусски называется «истер»; теперь актеры уже не перекидывались друг с другом попеременно, как ранее, нескладными и грубыми стихами-экспромптами, подобными фесценнинским[432], но исполняли сатуры[433], положенные на музыку, причем пение сопровождалось уже игрой на флейте и соответствующими жестами.

По преданию, несколько лет спустя Ливий первый решился вместо сатуры поставить драму с определенным заранее содержанием; будучи, как все поэты того времени, и актером для собственных произведений и потеряв от частых повторений голос, он выпросил себе позволение ставить перед флейтистом мальчика для пения, сам же сопровождал его пение[434] гораздо более сильными телодвижениями, так как напряжение голоса при этом не мешало ему. Затем жесты гистрионов стали сопровождаться пением, а для них самих оставлен был только диалог[435]. После того как это правило стало лишать драматические представления комического и разнузданного характера и шутка мало-помалу начала превращаться в искусство, молодые люди, предоставив гистрионам играть пьесы, стали между собой перекидываться, по древнему обычаю, шутками в стихотворной форме; эти представления впоследствии названы были «эксодии» [436] и соединялись преимущественно с ателланскими пьесами[437]. Этот род сценических представлений, принятый от осков, молодежь удержала за собой, не дозволяя гистрионам осквернять его: отсюда осталось правило, что актеры, играющие ателланы, не переводятся из своей трибы в низшую и несут военную службу, как бы непричастные сценическому искусству.

Я счел нужным среди ничтожных зачатков всего другого изложить и возникновение игр, чтобы ясно было, от какого здравого начала дело дошло до настоящего безумия, едва терпимого даже в могущественных царствах[438].

3. И однако начало игр, предназначавшееся для религиозных целей, не облегчило ни суеверного страха умов, ни физических недугов; напротив того, паника достигла страшных размеров, когда разлитие Тибра затопило цирк и прервало представление на самой середине, как будто боги отвратились уже от людей и пренебрегали их умилостивлениями. И вот во второе консульство Гая Генуция и Луция Эмилия Мамерцина, когда уже не столько болезни угнетали тела, сколько изыскания умилостивительных средств занимали умы, из воспоминаний старожилов узнали[439], что некогда моровая язва прекратилась, когда диктатор вбил гвоздь. Под влиянием этого религиозного соображения сенат повелел назначить диктатора для вбивания гвоздя[440]. Избран был Луций Манлий, по прозванию Империоз, который назначил начальником конницы Луция Пинария.

Существует старинный закон, начертанный древними письменами и выраженный древним языком, чтобы тот, кто будет высшим претором, в сентябрьские иды вколачивал гвоздь; этот закон был прибит на правой стороне храма Юпитера Всеблагого Всемогущего, со стороны храма Минервы. Рассказывают, что, вследствие малого распространения письменности в те времена, гвоздь этот служил показателем числа лет и что закон о вбивании гвоздя был посвящен Минерве в ее храме потому, что она изобретательница числа. Цинций[441], тщательный исследователь таких памятников, говорит, что видны гвозди, показывающее число лет и в Вольсиниях, в храме этрусской богини Норции[442]. На основании этого же закона консул Марк Гораций, год спустя после изгнания царей, освятил храм Юпитера Всеблагого Всемогущего; впоследствии торжественное вбивание гвоздя от консулов было передано диктаторам, так как власть их выше. Затем, когда обычай этот был оставлен, церемония сама по себе была признана достаточно важной для того, чтобы ради нее избирать диктатора[443].

Выбранный только для этой цели диктатором Луций Манлий, точно он был избран для совершения подвигов, а не для одного только исполнения религиозного обряда, желая затеять войну с герниками, стал беспощадно производить набор, чем вызвал волнение среди молодых людей. И только когда на него поднялись все народные трибуны, он сложил с себя диктатуру, или уступая насилию, или из чувства стыда.