История одного детства - Страница 9
Матушка была поражена. Она тотчас позвала крестьян, занимавшихся этим делом прежде, и объявила им, что они мошенники и воры, так как прикарманивали ее деньги.
С этих пор Василий стал часто ездить в город, и его торговля всегда приносила выгоду.
Хотя матушка и не решила окончательно судьбу Василия и Минодоры, но мы, дети, очень любившие эту пару, наконец успокоились за них. Больше всех радовалась Саша. Доброта Василия и, главное, его музыкальный талант трогали ее до глубины сердца.
Наступила осень, пора было отправлять Андрюшу в корпус. Отвези его и сдать начальству с рук на руки должен был Василий. По вечерам няня нет-нет да скажет матушке, что хорошо-де, что есть у нас такой человек, как Васька, на которого вполне можно положиться:
– В дороге копеечки задаром не потратит и хотя до смерти любит наших детей, но и не даст мальчику баловать.
Так старалась няня замолвить перед матушкой доброе слово за Ваську, хотя сама его и недолюбливала.
Матушка была грустна и молчалива. Ее крепко печалила разлука с Андрюшей.
Несмотря на то, что Андрюша был самым непокорным из ее детей и чаще других позволял себе дерзить ей, несмотря на то, что матушку огорчала его наклонность к барским замашкам, он все-таки был самым любимым ее детищем.
Настал час его отъезда. Матушка молча обнимала и целовала Андрюшу; сквозь слезы, которые градом катились по ее щекам, она жадно всматривалась в глаза сына… Наконец дрожащим голосом она произнесла:
– Дурь-то соскочит с тебя! Соскочит. Я уверена. Ведь ты весь в отца. Помни это!
И, захлебнувшись слезами, она отвернулась. На нас, детей, отъезд Андрюши не произвел никакого впечатления. Мы так мало видели его дома. Плакала только Саша, но не расставание с братом огорчало ее – она оплакивала свою судьбу.
– Все учатся, только я одна… – говорила она сквозь слезы, – весь век просижу в этой трущобе…
Через неделю возвратился Василий. Проезжая мимо нашей волости, он захватил денежную повестку. Матушка долго вертела в руках загадочный листок: ей кто-то посылал триста рублей.
Первая сообразила няня:
– Да ведь это вам, матушка-барыня, от ваших братцев! Вы им писали насчет Шурочкиного ученья, вот они вам и посылают денежки… Только, матушка-барыня, ни слова не скажем Шурочке – такая она у нас стала слабенькая, худенькая, раздражительная. Поди, радости такой сразу-то не перенесет. А когда удостоверимся, что денежки для Шурочки, тогда исподволь подготовим ее к такому счастью.
Матушка нашла эту мысль правильной; к тому же ей не верилось, что эти деньги – для Саши; она думала, что старший брат посылает ей деньги для передачи управляющему своего имения, которое находилось по соседству с нашим.
Вечером того же дня няня начала понемногу подготавливать сестру:
– Шурочка, дорогая моя, стань-ка на колени перед образами да помолись поусерднее, чтобы исполнилось то, что я во сне видела. А видела я намедни, что ты отправляешься в пансион учиться.
– Не хочу я молиться! Не хочу и не буду! Слышишь, никогда не буду! – закричала Саша в раздражении и вдруг упала на пол и стала биться, плача и крича.
На другое утро матушка получила письмо. Когда в волнении она поспешно его вскрыла, то убедилась с первых же слов в том, что нянина догадка была правильна. Братья матушки, наши петербургские дядюшки, советовали отдать Сашу в пансион мадам Котто в Витебске, считавшийся тогда образцовым пансионом для молодых девиц, и посылали для этого деньги.
Няня с матушкой долго шептались о том, как объявить об этом сестре: после вчерашнего припадка Саша выглядела утомленной и разбитой. Матушка позвала ее к себе и рассказала, что получила письмо от своих братьев – они обещают помочь устроить Сашу в каком-нибудь пансионе.
– А я знаю, что из этого ничего не выйдет, – резко перебила Саша. И, быстро выбежав из комнаты матушки, бросилась на кровать.
Когда минуту спустя матушка вошла к Саше, она уже спала. Не желая тревожить измученную девочку, матушка не разбудила ее. Саша проспала целый день… Вечером, не открывая глаз, она дала себя раздеть и уложить под одеяло.
На следующее утро, когда Саша вошла в нашу комнату, няня нарочно громко стала говорить мне:
– Ну вот, Шурочка-то наша поедет учиться… ученая будет и тебя всему обучит. Вот поди ж ты, ведь она не верит. А мамашенька, уходя, ей и письмо оставила. «Пусть, – говорит, – сама прочтет». Мы-то не все сказали ей: деньги-то уже получены, в руках у нас. – Няня посмотрела на сестру. – Ну что же, Шурочка, молчишь, бери письмо.
Ни слова не говоря, плотно сжав губы, Саша взяла письмо и неторопливо вышла из комнаты.
– Господи! Да что же это с ней? – с испугом спрашивала няня. – И такую-то весточку без радости приняла. Боже ты мой! Спаси ты нас грешных. Быть беде… В ту же минуту в комнату вбежала Нюта.
– Нянечка! – закричала она. – С Шурочкой что-то творится. Я так обрадовалась, что ее желание сбылось, хотела с ней поболтать об этом… А она молчит, точно столбняк на нее нашел.
Мы бросились к Саше. Она сидела на кровати бледная, с опущенной головой, совсем сонная.
– Шурочка! Да что это с тобой? – спрашивала няня. – Скажи ты мне, голубка, хоть одно словечко. Головка у тебя болит, что ли?
– Спать хочу, – еле слышным шепотом ответила Саша, – оставьте вы меня в покое.
– Как спать? – взволновалась няня. – Вчерашний день проспала да ночь и только встала – опять спать. Нюточка, – обратилась она к старшей сестре, – неси скорее нашатырный спирт. Давай ей нюхать, а я буду ноги ей растирать. Но Саша умоляла оставить ее в покое. Тогда няня выбежала в девичью и приказала Ваське немедля ехать за матушкой в поле.
Приехала матушка.
– Ну что? – почти крикнула она выбежавшей няне. – Видно, Богу-то твоему досадно стало, что мы несколько месяцев без несчастья прожили!
Матушка всегда в тяжелые минуты корила няню Богом. – Матушка-барыня! Разве можно такое говорить. Смириться надо…
– Убирайся со своим смирением! – кричала матушка и в страшном волнении начала срывать с себя пальто. – Я довольно смирялась. Смирялась до того, что отупела! Не видела, что девочка, точно свечка, тает от горя.
И она быстро вбежала в комнату Саши, бросилась перед ней на колени, целовала ее руки и, захлебываясь слезами, выкрикивала:
– Прости!.. прости меня!.. Дочурка моя дорогая…
Саша приподнялась, но голова ее снова упала на подушки.
– Ах, оставьте меня. Я спать хочу, – с усилием выговорила она.
– Боже мой! – кричала матушка. – Зачем мне жить, если они все умирают? Нет, этого горя я не перенесу!
Отчаяние матушки и ее страх за жизнь Саши вдруг напомнили мне мою болезнь, и мне опять пришли в голову ее неосторожные слова: «Пусть умирает». Тяжелый комок подкатил мне к горлу. Горечь обиды и злоба переполнили мое сердце. Быстро подбежав к матушке, я нагнулась и со всей силы укусила ее руку. Затем так же быстро выпрямилась и бросилась вон из комнаты.
В другое время моя выходка была бы, наверное, строго наказана. Но сейчас матушка едва замечала кого-нибудь, кроме Саши.
– Господи, да что это с ней? – произнесла она, отдернув руку. – Что за змееныш! Что за волчонок растет!
Хотя Саша продолжала спать весь день, но матушка немного успокоилась. На домашнем совете было решено закрыть ставни в ее комнате и дать ей вволю выспаться.
Когда наступили сумерки, к ней внесли свечку и стали ее будить, упрашивая съесть то одно, то другое. Саша проснулась, выпила стакан молока и опять тотчас же заснула. На следующий день повторилось же самое.
Матушка снова забеспокоилась.
– Ничего такого у нее нет, – говорила няня, не отходившаяся ни на шаг от Сашиной кровати. – От горя бедненькая притомилась… От страха, что не будет ученая.
И действительно, Саша спала совершенно спокойно.
Наконец она открыла глаза.
– Девочка моя милая, – заговорила матушка, нежно целуя ее, – мы тебе больше не дадим спать. Нельзя, Шурочка. Саша с трудом приподнялась на постели. Глаза ее по-прежнему слипались, но видно было, что она борется со сном.