Иное состояние (СИ) - Страница 57

Мерзлов, когда улегся первый ужас, подробно исповедался в пробежавших по его уму нехороших, опасных мыслях, и не только пробежавших, но и осевших, крепко утвердившихся в его голове, чего и следовало ожидать, поскольку Припечкин не исчезал, упорно маячил перед глазами, а упомянутые мысли касались именно этого человека. Он, Мерзлов, неожиданно понял, что самозваный доброхот и словно бы меценат Припечкин на самом деле никакой не благодетель, а сомнительный тип и, если судить по более или менее ясным признакам его бездушия, отъявленный негодяй; что этот человек, объявивший своей целью всестороннее познание и всеобъемлющую любовь к миру науки и искусств, в действительности холодный, расчетливый и алчный потребитель; и еще счастье, что лишь глазами и прочими органами чувств он способен пожирать чудесные вещи, водящиеся у подлинных художников или выставленные в музеях; до сердца художника ему дела нет; и лучше бы он не существовал. Он наведывается в особнячок брать редкие книжки и почерпать сокровенные знания у своего друга, впихнутого им на должность сторожа, он ссылается на потребности своего стремительного развития и не прочь потолковать о дружеском расположении к сторожу, под маской которого живет и действует великий художник. Но его слова на редкость бесстрастны, движения механичны, от него и дух звериный исходит, запашок. Он видит в этом стороже лишь средство для достижения целей его величественного восхождения, лишь ступеньку, поднимающую его на более высокий уровень. Он ставит себя бесконечно выше не только сторожа, но и художника, кроющегося под его скромной личиной; ему наверняка воображается высокий терем, на залитом солнечными лучами балконе которого он принимает разнообразные горделивые позы, тогда как художник у него под рукой, или у ног, или в темном подземелье томится вместе со своими кисточками, красками и холстами, а с ним вместе томится и его невиданное мастерство. Все это прочувствовал Мерзлов, и оглушающая ярость закипела в его душе. Он понял, что Припечкин, будь на то его власть, в конце концов убил бы, или ослепил, или оскопил его, Мерзлова, лишь бы его знания и опыты постижения не передались еще кому-нибудь из жаждущих всеобъемлющего познания. Умирая, Припечкин в пароксизме своего безмерно эгоистического мировоззрения уничтожит его картины, не допуская и мысли, что они могут достаться кому-то другому и что у кого-то есть на них вполне законные права. Предотвратить этот разгром, покончить с затянувшейся интригой и пресечь змеиные извивы подлости и вероломства можно, лишь уничтожив самого Припечкина. Но он, Мерзлов, Припечкина все же не убивал, он только подбежал к нему с пеной на губах и полыханием бешенства в глазах, подступил близко, грозя кулаком и выкрикивая ругательства. Ругал громко и чудовищно. Испуг заметался в глазах Припечкина. Не выдержав падения души в пятки, обличаемый кроликом заскакал к окну. Последовавшие затем события Мерзлов не в состоянии объяснить. Выпал Припечкин случайно? Или вздумал спасаться бегством, не найдя ничего лучше, чем выпрыгнуть в окно? И почему он скончался, упав с высоты, не опасной, пожалуй, и для ребенка?

Следствие склонялось к мнению, что Мерзлов Припечкина в окно все же выбросил, причем с такой силой, что обличаемый, в момент совершения преступления обретший статус пострадавшего, мог бы и расплющиться, ударившись об асфальт. Если подобной фантасмагории не случилось, это еще не означает, что подозреваемый не приложил руку, с самого начала замыслив именно убийство и тщательно обдумав детали покушения; все указывает на то, что преступление долго и умело подготовлялось и совершено было при безусловно отягчающих обстоятельствах, хотя некоторые концы преступнику и впрямь удалось спрятать в воду. Но прячь не прячь... И сколько веревочке ни виться... Тайное всегда в конце концов становится явным. Тем не менее доказать версию убийства или хотя бы придать ей сносную форму не удавалось, а в результате выдался процессуальный абсурд и застой: и обвинить не выходило, и отпустить удобного для подозрений клиента не хотелось. Мерзлов, на тюремных нарах уже по уши влезший в мистицизм, настоял на внеочередном допросе и бурно высказался о символическом смысле падения Припечкина. Рисуя мазками богатых словесных комбинаций и кутерьмы телодвижений гибель потерпевшего и грандиозную суть ее истинного значения, Мерзлов энергично засновал, забесновался перед следователями, как если бы с жаром и без всяких понуканий с их стороны проводил следственный эксперимент. И вот как, на его взгляд, обстояло дело. Что окно! Не в окно вывалился Припечкин. Он сверзился с воображаемой высоты, на которую нагло посягал, не учитывая своих возможностей и скромных способностей, и все, конечно, обошлось бы назиданием, моралью, какую можно вычитать в конце любой басни, начиная с Эзопа, если бы Бог не порешил вдруг наказать наглеца смертью. Ах, вот оно что, призадумались следователи. Прикрыв глаза ладонями и слегка раздвинув пальцы, они в образовавшиеся щели взглянули на Мерзлова дико сверкающими и несущими сокрушительную пронзительность глазами. Разве этот человек не давал и раньше повода считать его нездоровым психически? Версия, изложенная им, окончательно натолкнула следствие на счастливую мысль отправить безумца в сумасшедший дом, обрамляя отправку рассуждением, что начав с Эзопа, можно Эзопом и закончить и сделать для этого нужно не так уж много. И буквально накануне водворения Мерзлова в дом скорби, уныния и подозрительного веселья был предусмотрительно составлен протокол, или документ, который в определенных условиях можно назвать протоколом, выставлявший подозреваемого уже под прозвищем Эзоп. Невольно, но и не без удовольствия ступивший под сень святого имени легендарного баснописца художник изобличался как средоточие преступных замыслов и источник многих бед, обретал приметы и черты изощренного злодея, убийцы и в естественном порядке переходил в разряд обвиняемых, но получал шанс избежать приговора и наказания как невменяемый. Так он и умер в сумасшедшем доме.

***

Саркастичен характер моего повествования, рассказывал Флорькин, но не только, и односторонним этот характер не назовешь, что понятно, поскольку высокая художественность требует разного и многого в смысле оттенков, нюансов и тому подобного, и все же - куда от сарказма деваться, тем более в описываемом случае? Рассказ о ходе безусловно исторического следствия, закончившегося для Мерзлова заточением в стенах желтого дома, можно прочитать в дешевой газетке, где я в некий сумбурный, как всегда, но не трагический период своего бытия подвизался, с высунутым языком бегая среди людей, озабоченных вязанием сплетен, а порой и отягощенных темными, тяжелыми и воистину печальными историями. Но каково было мое изумление в один прекрасный день не далее как неделю назад во время обычной прогулки по Барсуковой!.. Я обнаружил, что музей сменил вывеску, да еще как, представь себе, друг мой... Невероятное сальто-мортале! Словно весь мир перевернулся вдруг с ног на голову! Я даже вздрогнул, столкнувшись с внезапными достижениями каких-то неизвестных мне людей. Перечисляю их, эти достижения. Во-первых, перед глазами вольного или невольного свидетеля эпохи уже не развалюха, а вычищенный, выкрашенный, замечательно ухоженный домик, первоклассный особняк. Во-вторых, буквально обреченный на шок свидетель видит музей не каких-то забытых и никому не нужных литераторов, а великого художника Мерзлова, славного нашего земляка, гения. Наверняка пропишут или уже прописали в рекомендуемых вниманию посетителей брошюрках, что Мерзлов - соль земли нашей, но до брошюрок я, однако, не докатился, ограничившись оплатой посещения и внимательным, на редкость уважительным осмотром. Прежде, впрочем, должен сказать, что в первую же минуту, как только меня оглушило, до контузии, поразительное нововведение, земля закачалась под моими ногами, поплыла, заходила ходуном, и в причинах этого явления еще предстоит разбираться, докапываясь до глубин, о которых я пока, скорее всего, и не подозреваю. Я никогда не был чрезмерно горячим поклонником мерзловского творчества, ну, просто по дикой и подлой неспособности уважать великих и млеть перед ними. Я знаю, гордиться мне собой нечего, но гордость имею, и только чуть что, если, знаешь, хоть какое-то там благоговение снизойдет, сразу чертом из омута души поднимается гордыня. И от современников я не ждал знаков внимания к нему, не задавался вопросом, когда же Мерзлова наконец откроют, вытащат из забвения, утвердят на достойном его пьедестале. Конечно, главный фокус заключался в преображении самого особняка, раскрывшего теперь всю свою красоту - первозданную, надеюсь, - но и учреждение мерзловского музея не могло не взволновать меня, вот только размах волнения и его симптомы оставались загадкой.