Иное состояние (СИ) - Страница 40

- Вы готовы меня поддержать? - вспыхнул, загорелся я, влюбленный в эту фантастическую и совершенно не склонную раскрываться женщину.

- Готова дать совет, вот он: в трудную минуту спокойно и мужественно чувствуйте, что не одиноки, что где-то есть кто-то, готовый... Достаточно?

- Вы словно возлагаете на меня некую задачу, даже миссию, и я, естественно, постараюсь сделать все, чтобы решить, чтобы исполнить. Но я должен заметить, вы слишком уклоняетесь от того, чтобы быть со мной откровенной, вы уклоняетесь последовательно, жестко, мощно, как огромная змея, инстинктивно не позволяющая ее схватить, а в то же время и задумывающая ужалить. Допустим, ваши маневры к чему-то меня обязывают, но к чему же, как не к ответной изворотливости? И это при том, что я бы предпочел обращаться со всеми, и с вами, Наташа, в особенности, мягко, аккуратно, вежливо. Я не заигрываю и не заискиваю, никоим образом не ловчу. Я только жду ответной приветливости, душевного тепла, того сочувствия, которого многим из нас так не хватает.

- Я думаю, - возвысил голос Петя, сверля меня суровым взглядом, - несколько глотков коктейля, а он в этом доме превосходен, могли бы повернуть твои мысли в другом направлении, и если его тебе все-таки подадут, ты перестанешь, я надеюсь, грезить наяву и воображать, будто кто-то здесь за тебя цепляется. Друзья мои! - заговорил он еще громче, обращаясь уже ко всем. - Я чувствую себя неважно. Вот здесь давит, здесь колет, - говорил и показывал поэт. - Время от времени задыхаюсь, чувствуя, что дыхание пресекается, как если бы кто-то невидимой тяпкой... Протрюхал кто-то с тяпкой на плече, а затем - раз! - и давай, и давай... И тяп, и ляп! Волны жара, волны холода. Сменяют друг друга, набегают и наскакивают одна на другую, как овцы. Диагноз установить трудно, вряд ли и возможно, да я не о том, даже если жизнь на исходе. Я не пил и не ругался с женой, не до того было. Я уединился в своем кабинете и писал. Или косой - вжик, вжик! Как если бы кто-то косой... Листочки со мной. Я сочинил поэму и хочу ее здесь декламировать при полном комплекте здешнего населения, в окружении полноценного сообщества чувствующих и понимающих поэзию.

Наташа и Глеб молча встали и направились к двери.

- Куда же вы? - потерянно завопил Петя.

Глава шестая

- Нет, ну какая наглость! - сокрушался поэт. - Повернуться и уйти! Пренебрегли, видишь ли, и так откровенно, так вызывающе, демонстративно...

Тихон беззаботно улыбался, созерцая эти муки.

- А я тебя предупреждал, - заметил он с мягкой укоризной.

- Предупреждения не было, - строго отпарировал Петя.

- О, еще как предупреждал, еще как взывал к твоему благоразумию.

- Я бы ни за что не полез наобум, я не дурак. Да если бы я предчувствовал, если бы предвидел, если бы кто-то меня в самом деле предупредил и надоумил...

- Ну, хорошо, отклонил ты мои предостережения, ладно, так теперь возьмись за ум, подумаешь, проигнорировали, тебе ли привыкать? Считай, что их и не было, не заходили, не обижали тебя. Только мы сидим себе тут да балакаем, да перевариваем твое громогласное заявление касательно поэмы.

- И как же ты перевариваешь? - Петя подозрительно, но и с какой-то надеждой на лучшее воззрился на хозяина; и в то же время, похоже, обдумывал, как ему выставить этого человека на поругание.

- Посредством обычных приемов пищеварения. Сижу и помаленьку перевариваю.

Тихон задвигал челюстями и кадыком, показывая пережевывание и заглатывание, затем он убедительно, я бы сказал, смачно нарисовал картину какого-то словно бы космогонического кружения и парения принятой пищи в желудке, где она мало-помалу переваривается, чтобы в итоге быть возвращенной природе в виде мелких пахучих образований, совершенно не достойных изначально заданного планетарного масштаба изображенного процесса.

Досконально вникнувший в эту подвижную, энергично сработанную миниатюру Петя прищурился:

- Недостойными, говоришь? Даже внюхался заблаговременно? И ничего иного не предвкушаешь?

- Что же я должен предвкушать? С какими предвкушениями можно всунуться в столь крепко сбитый обмен веществ?

- А поэму, мою поэму, брат... Не предвкушаешь, что я все-таки буду читать? Что ты будешь слушать разинув рот, пораженный до глубины души... Итак, ты будешь слушать?

- Не буду, - Тихон приподнял плечи и развел руки в стороны, демонстрируя бессилие перед нежеланием внимать Петиной поэзии.

- А ты? - перекинулся поэт на меня.

- Я как все, - промямлил я.

- Что это значит?

- Ну, будут все слушать, и я буду, не будут, так это, пожалуй, тоже не беда, я просто тоже не буду. Чтения, понимаешь, никакого не выйдет, и слушать мне ничего не придется, и будем мы с тобой, Петя, прикидывать, что бы еще такое выдумать и как нам жить дальше... К тому же ты соврал. Ты мне сказал, что будешь читать наизусть, декламировать, как говорится, словно Пушкин перед Державиным, а рукопись, мол, оставил дома, теперь же утверждаешь, что листочки при тебе. Это противоречие, Петя? Или элементарная ложь?

- Все сволочи, все, а от вас двоих сплошное отвращение и никакого спасения! - закричал Петя.

- Чем же это мы тебе не угодили, Петя? - рассмеялся Тихон.

Так бы мы и сидели в славной комнатенке за столом, лениво перекидываясь замечаниями и обменивая жизненную энергию на застой, безвременье, приятную телу сонливость. Стали бы мы с Петей вяло судить и рядить, соображать, как нам собой распорядиться, заглядывать в будущее, примеряться к грядущему. Тихон все выступал бы в авангарде здешних сил, отражающих наше с Петей нашествие, вел бы с нами своего рода дипломатические беседы, я томился бы, недоумевая - что за притча? - во что я ввязался, и правда ли, что я теперь словно бы ловец, охотящийся на душу таинственного зверя, все равно что охотник за привидениями и чуть ли не визионер, и где на самом деле находится рукопись Петиной поэмы. Да, так бы оно и было, но Пете стало вдруг не до смеха, не до развлечений, как и не до поэтических чтений, он вскочил и забегал перед нами из угла в угол, и я, словно меня уколол кто в сердце, мгновенно почувствовал, что развязка и конец нехорошо близки. Гримасы, гримасы одна за другой начались у моего друга, и все как на подбор - как если бы Петя вдруг света белого невзвидел, нигде больше не находил ни просвета, ни отдушины, стал узок, до невозможного беден содержанием, одноклеточен - драматические, страдальческие, сопряженные с болезненными искажениями. Я, повторяю, сразу предположил худшее. И, готовясь к этому худшему, еще, положим, как-то далекому и не казавшемуся неотвратимым, я внутренне собрался; в какой-то момент я вопросительно взглянул на Тихона, пытаясь угадать меру его уразумения возбужденных мельканий бедного поэта. Мне вспомнились недавние жалобы последнего на нездоровье, и теперь я словно пожинал плоды некоего обострения, сделавшего состояние Пети невыносимым.

Помнил я и его обещание перевернуть представление Наташиного кружка о нем, т. е. о задатках его, возможностях и достижениях, и вот, наблюдая нездоровые, уподоблявшие его загнанному животному прыжки, задавался вопросом, не перевернулось ли то представление само собой, без участия Наташи и ее друзей. Если так, это могло ошеломить и наглухо подавить Петю, к тому же стать в его глазах фокусом, к которому он некоторым образом, конечно, стремился, но результаты которого чудовищно превзошли его ожидания и обернулись убийственным сюрпризом, притом что он ведь вовсе не переусердствовал - он даже не прочитал свою поэму. Коротко сказать, на него больно и страшно было взглянуть. Признаюсь, без внутреннего смеха - и этот судорожный, истерического характера смех я с трудом подавлял - не в силах я был подумать о том, какими глазами смотрит теперь на себя сам Петя. Как было ему не изумляться, не выпучиваться? Вместо себя он видел замельтешившего человечка, представление о котором совершило диковинный кульбит, и не где-нибудь, а в нем же, Пете, заставляя уже, стало быть, безропотно полагаться на некую аксиому о возникновении нового, более или менее случайного и практически небывалого существа. Каково бедняге в этом неизведанном и, возможно, неисповедимом, в этом ином состоянии?