Иное состояние (СИ) - Страница 22

Моя жена отличалась тогда полнотой, чуть ли не пышечкой была, на пухленьких щечках гулял вовсю румянец, и куда теперешней до того приснопамятного образа! Я буду рассказывать, и мой рассказ мало-помалу перерастет в повествование, а ты следи за порядком глав, за равномерным их распределением. И за красноречием моим присматривай, за правильностью моего слога, способного, и это само собой разумеется, вписывать баснословно яркие страницы в летопись словесности. Но наблюдения делай в уме и в уме же оставляй, а перебивать меня, если не хочешь и не домогаешься рутины, не смей. О рутине скажу только, что это штука колючая и острая, режущая, когда я применяю ее по отношению к забывшим о бдительности или утратившим душевную чуткость. Однажды жена, помню, вдруг как-то резко, и сразу нахмурившись, обратила внимание на милейший дом, что тонул в золотой осенней листве на противоположной стороне улицы. Миновало уже несколько дней, как его хозяева уехали поразговеться где-то на досуге, и он стоял как вымерший. Но от проницательности моей жены не укрылась какая-то подозрительная суета, происходившая в том соседском доме и прилегающем к нему ухоженном дворике. Надя, так зовут мою жену, воскликнула:

- Да это ж Миколайчик с дружками! Что такое, что это они делают?

- Ну, куда деваться от подозрений, если все на них наводит, и, вместе с тем, как легко их развеять, как просто от них отмахнуться. Воруют, грабят, а нам что до того, - лениво, с несколько притворным унынием пояснил Розохватов, мой старинный упитанный приятель, пивший с нами чай на крылечке нашего дома. - Прошу туда не ходить, не вмешиваться. Не хватало нам еще связываться с бандой негодяев!

Розохватов прославился на всю Получаевку затейливостью ума, задумками относительно всяческих хитростей, даже корыстолюбием, но храбрости у него не было ни капли, ни грамма, фантастически он был трусоват. О себе могу сказать, что в то время, Кронид... или вот я уже привык называть тебя Кроней, так и будешь ты у нас Кроней... в то время, о котором я, Кроня, рассказываю, Надя была моложе меня и гораздо решительнее. Оно и сейчас так, не претерпев достойных внимания изменений, стало быть, кое-что у нее и нынче выходит половчее моего. Только теперь она осунулась, бледнее на щеках и телом мертвеннее сделалась, пыл из нее вышел, и духом она, можно сказать, пала, как сдувшийся материалист, я же, пусть я и Розохватова пережил, и Флорькина как бы превозмог, я все-таки теперь какой-то развинченный. И от Надиной понурости никаких сюрпризов ждать не приходится, а от моей развинченности - можно, еще как можно. Ну и вот, скатилась моя Надя с крылечка, сразу взяла большой темп и полетела, топая что твой конь, поднимая пыль, к соседскому дому. Какие-то вяло бредущие по нашей улице люди неопределенного пола, пьяные может быть, обтекали ее с двух сторон, уступали ей дорогу, испуганно шарахались в сторону. Парни, выносившие из дома аккуратно связанное в узлы добро, остановились и с удивлением, даже с явным отпечатком неизгладимости впечатления посмотрели на явившуюся перед ними величественную женщину. Миколайчик осклабился. Он был высок и худ, а голова у него была маленькая и смешная, с длинным, как птичий клюв, носом.

- Бежать тебе отсюда надобно, девка, мы тут хозяйничаем, а советчики и указчики нам не требуются, - заявил он вызывающе.

Я медленно приближался к залитому печальным вечерним светом двору, где происходила опасная, сильно внушавшая мне тревогу сцена. Пришло время упомянуть Порфирия Павловича Клычкова, одного из героев этой истории, впрочем, второстепенного. Он в это время заканчивал последние приготовления к раннему отходу ко сну. Заслышав шум, он, выглянув в окно и обратив взоры к дому через дорогу, тотчас установил его причину. Положение у Нади было незавидное, досталось бы и мне, если б я влез в скверно закручивающееся дельце, в переплет, так сказать, а Розохватова, между тем, уже словно ветром сдуло - и след простыл. Порфирий Павлович, как он сам потом рассказывал, мгновенно взял в голову, что партия, хоть и отступила с завоеванных в далеком октябре позиций, но сдаваться не намерена и воля ее по-прежнему огромна, безудержна и несгибаема. Укрепив этой мыслью дух, твердо подняв над головой топор, он приблизился к Миколайчику, страшно приставил к его лбу украшенное пятнами крови порубленных куриц лезвие, зловеще прищурился, выразительно приказал:

- Сейчас же все награбленное складывайте назад в дом, а потом бегом отсюда!

Гуманист, чуждый самосудам, он не отправил Миколайчика и его банду в лучший мир.

- Ребята! - пищал посрамленный вожак. - Бросайте награбленное, в дом назад несите, уходим, ребята, бежим!

***

- Послушай, Петя, - сказал я, - а не басни ли все это? Где ж видана этакая чепуха, чтоб грабили средь бела дня?

Собеседник сделал меня своим, можно сказать, литературным негром, и я счел возможным внести коррективы прямо по ходу его рассказа. Я имел все основания рассчитывать, что он отнесется серьезно к моему благоразумному замечанию, однако Петя предпочел ерничать:

- Средь бала?

- Средь бела, сказал я, средь бела дня. И в остальном ты атмосферу описываешь какую-то надуманную.

- Вот и видно, что ты не знаешь Получаевки.

Петя заузил глаза, пронзая мое невежество, испепеляя мои слабые места, и жестко усмехнулся.

Глава четвертая

- Однажды, - продолжал он свой рассказ, - мы с Розохватовым пошли своей дорожкой, а правду сказать, так просто куда глаза глядят, и прямо до странности чудно, и не знаю, поверишь ли, да только вышло, что будто бы увязались мы за гурьбой пьяных и бесцельно слоняющихся людей, по наружности каких-то общипанных и словно без возраста. Один из них часто подбегал к нам и, тараща изумленные глаза и лихорадочно потирая лоб, просил закурить. Он то ли забывал, что несколько минут назад уже делал это, то ли никак не мог поверить, что у нас нет трубочного табака, и даже простой махорки нет, и мы ничем не можем помочь ему, не можем даже угостить сигареткой, поскольку ее мы тоже не имели. А вообще-то прогулка эта складывалась романтически. Луна, образовав на небе пытливый и насмешливый глаз, красиво и тускло освещала аллею большого парка, где мы внезапно очутились, приняв облик каких-то бледных сволочей. Когда она скрылась, то шли мы уже, буквально сказать, в черной пустоте. Розохватов, успевший слегка повредить ногу, прихрамывал, но крепился. А я крепиться не хотел; уже зарождалось во мне неистовство, о да, уже наступило время сделаться мне несдержанным, вспыльчивым, склонным к необузданности, которая со временем выродилась в глупую горячку нервов. То было время, когда близко до чрезвычайности пролегла особая, едва ли не роковая черта, за которой я уже не мог бы попусту блуждать в ночном парке, вести с неизвестными переговоры об отсутствующем табаке, жить и дальше без преображения кипучей энергии в нечто дельное, подобное тем изделиям, которыми по праву гордятся истинные мастера. А Розохватов, он родился не мастером, но ремесленником, и оставался им всюду, куда ни заносила нас судьба. Словно потянувшись за луной, восприняв ее таинственный зов, я с необыкновенной легкостью поднялся на первую ступеньку духовности, и мне представилось, что всю эту прогулку, которую я столь подробно описываю, мой приятель затеял для того, чтобы сначала до глубины души оскорбить меня, а потом убить, предать мучительной смерти. Луна скрылась за тучками, а когда ее мирный свет снова распространился по окрестностям, мы вдруг увидели на границе, где парк переходил в лес, сумасшедшего старика, которого у нас называли старьевщиком. Он грациозно опирался правой рукой на свою пустую тележку, а ножки, как я заметил, сложил кренделем и как бы слегка парил в ночном прохладном воздухе, в лунном сиянии.

- Прокати! - загомонили пьяные. - Возьми нас, старик, вези, развези нас по домам!