Индиго - Страница 9

– Джек, я должна идти. Нужно что-то сообразить насчет еды.

– Еды? Я тоже, как переехал из отеля, не сообразил поесть.

– Не хочешь присоединиться? Мог бы поесть со мной и Биллом.

Билл? У Джека сжалось сердце. Первый раз он слышал о Билле.

– Нет.

– Не «нет», а «да». Прихвати бутылку вина.

Она назвала ему адрес, сказала, чтобы он взял такси, и, не слушая его возражений, положила трубку. В любое другое время, поставленный перед выбором – болтать с каким-то неведомым Биллом, втайне представляя себе, как раздеваешь его жену (которая, так уж случилось, сестра тебе), или в одиночестве жевать двухфунтовый стейк в тоскливом дешевом ресторанчике, – он предпочел бы полное одиночество.

К тому времени, как он вылез из такси где-то поблизости от Чикагского университета, настроение у него окончательно испортилось.

На кухне что-то готовилось. Луиза впустила его, приняла из его рук вино, которое он так тщательно выбирал, и, не глядя на этикетку, сунула в холодильник.

– Где Билл? – спросил он помимо воли.

– В другой комнате, – ответила она приглушенным голосом и ему показала, чтобы говорил потише. – Ты остаешься? Если да, то снимай пальто. А то у тебя такой вид, будто ты сомневаешься.

Квартирка была маленькая, но, как у Тима Чемберса, в ней царили чистота и порядок. Гостиная служила одновременно и столовой; Луиза зажгла свечу на столе, но еще не поставила третий прибор для Джека. В глубине комнаты на малой громкости туманно и грустно мурлыкала Этта Джеймс. Джек заметил на серванте знакомый диск цвета кости на кожаном ремешке. Талисман, который обычно носил отец.

– Я только что рассказывала Биллу о тебе. Я солгала и сказала, что ты был знаменитым в Европе футболистом. Ничего?

– Зачем? Разве он любит футбол?

– Не смеши меня. Хочешь с ним познакомиться? Проходи. Он, наверно, уснул.

Джек не был уверен, что хочет знакомиться с сонным мужем в неглиже, но Луиза, не обращая внимания на его протесты, потащила его в спальню. Билл в самом деле спал. В детской кроватке. Пухлые губки походили на землянику. Спал, сжав в крохотном кулачке уголок одеяла.

– Ну, хватит смотреть на него, – сказала Луиза.

– Я могу часами смотреть на спящего ребенка. Это как смотреть с моста на реку.

Пришлось ей тащить его за рукав.

– Пойдем поедим.

Она приготовила джамбалайю, притом так наперчила, что у него на лице выступила испарина.

– Сколько Биллу?

– Год. С половиной.

– Чудный малыш. А его отец?…

– Мне тридцать один. Я хотела ребенка, но не нашла подходящего человека. Так что выбрала одного посимпатичней, забеременела. В спутники жизни он не годился, и я дала ему отставку, когда убедилась, что он свое дело сделал. Он ничего не знал о Билле до последнего времени. Я тебя шокировала?

Да, Джек был шокирован, но, поскольку это был Чикаго и холод тут царил во всем, ответил:

– Нисколько.

– Правда? Это многих шокирует.

– Нет, вру. Это очень шокирует. Это очень по-современному. Очень по-американски.

– По-американски? Ты считаешь, это типично для Америки? Интересно. Разве англичанка не способна на что-нибудь подобное?

Он подумал и решил, что да, женщины в любой стране могут поступить так же, если захотят.

– Иногда я несу чушь, чтобы скрыть удивление, только и всего. До чего остро – во рту горит!

– Нравится?

Он не сказал, что ему нравится, только то, что джамбалайя чересчур острая, но взял еще вилку, желая показать, что не жалуется.

– И кто же отец ребенка?

Улыбка на ее губах погасла.

– Этого я не скажу. Иначе ты будешь знать то, чего Билл не знает.

– Не надо мне было спрашивать.

– Ничего, вопрос естественный. – Она встала, вспомнив о вине в холодильнике. – Просто я не как все.

Это правда. Как все она не была. Луиза снова села и разлила вино по бокалам; в ровном пламени свечи льющаяся струйка была такого же зелено-желтого цвета, как ее глаза. Он вновь заметил, что ее гложет какая-то забота, и знал: к заботам матери-одиночки это не имеет отношения.

– Ты в порядке? – спросила она. – Вид у тебя рассеянный.

– Да задумался о вещах, что остались в отцовской квартире.

– Я тебе сказала: картины принадлежат неизвестным авторам. Одна или две, возможно, представляют какой-то интерес, но это все в теории, пока не найдешь человека, который захочет их купить. Все по-настоящему ценное он обычно тут же продавал. Я это знаю, потому что я и занималась этим.

– Я нашел газетную вырезку об одном из художников, чьи работы висят в квартире.

Луиза слегка помрачнела и отложила вилку.

– Он был таким же, как те юнцы, которые обычно окружали Тима. Молодым последователем. Друзей-ровесников у отца никогда не было, а эти… Ему нужно было, чтобы они сидели у его ног и взирали на него затуманенным взором. И они были такими же, как он. Они узнавали в нем себя.

– Не понимаю.

– Все они были личности с неустойчивой психикой. Иногда квартира походила на палату в психбольнице. Депрессивные типы, жертвы, отщепенцы, всякого рода бродяги и заблудшие. Тим поощрял их и помогал воспринимать себя художниками, которые находятся в мучительных поисках. Покупал их картины, развешивал у себя в квартире. Они считали его богом.

– Почему ты говоришь, что они были такими, как он?

– Тебе стоит кое-что узнать о Тиме. В разное время он бывал настолько разным, что трудно поверить.

– О, кое-что я об этом знаю.

– Ты так считаешь? Да что ты можешь знать, так, самую малость!

– Мне нравится твой акцент.

– У меня нет акцента. – Смотреть, как улыбается Луиза, было все равно что смотреть на вспыхнувшую спичку. – Ты в Америке. Это у тебя акцент, малыш, а не у меня.

Она наморщила лоб. Допила вино и потерла глаза двумя пальцами. От него не укрылась ее усталость. Теперь он точно знал: дело не только в том, что как матери-одиночке ей приходится тяжело. «Отключи, – сказал он себе. – Отключи ты свой полицейский глаз».

– Послушай, я действительно устала, – сказала она. – Ты не против, если я сейчас вызову такси?

В Англии, отметил про себя Джек, в такой ситуации как бы случайно, поправляя ремешок, посмотрели на часы и, зевнув, изумились бы: господи, неужто так поздно?!

Пока они ждали такси, Луиза спросила, собирается ли он все же публиковать рукопись.

– Придется, иначе не получу вознаграждения.

Они еще поговорили об условиях, поставленных в завещании.

– Забавная это вещь, – сказала Луиза, снова зевая, – невидимый текст. Тем не менее работает. – Раздался звонок в дверь. Прибыло такси Джека. – Не так, как ты думаешь. Но поразительным образом. Открывает глаза.

– Как так?

– Попробуй, и узнаешь. – Она помогла ему надеть пальто. Потом удивила его, взяв за подбородок тонкой прохладной ладонью и коснувшись поцелуем щеки. – Спасибо, что зашел. Приятно было пообщаться.

Он пристально посмотрел в ее желтые глаза львицы.

– Иди, такси ждет, – сказала она.

– Привет, мам!

Луиза толкнула ногой заднюю дверь и положила на кухонный стол сумку с продуктами и подарками.

Мать Луизы жила в пригороде Мэдисона, штат Висконсин, долгий путь от Чикаго на север, если не ехать через Канаду. Из какого-то принципа, так до конца и не объясненного, она никогда не запирала заднюю дверь.

– А, привет, дорогая! – Дори Даррелл – от мужниной фамилии она избавилась, разойдясь с Тимом Чемберсом, когда Луизе было три года, – бросилась через всю кухню к дочери, звонко чмокнула ее в подставленную щеку и забрала у нее Билли. – Ах ты, моя радость! Моя радость! Он еще вырос, Луиза. Еще вырос.

И то, что Дори видела Билли только несколько дней назад, ничего не значило; Луиза навещала мать по меньшей мере раз, а бывало – и дважды в неделю. Дори души не чаяла в малыше, была прекрасной нянькой, обладавшей неистощимыми запасами материнского опыта и тепла. Луиза и она были привязаны друг к другу – как дочь и мать. Крепчайшая из привязанностей. Тем более что обе пострадали от одного человека.