Игры для мужчин среднего возраста - Страница 65

— Мальчики — налево, девочка — направо, — объяснил Шаман. — Лежать по первому разу не более восьми-десяти минут. Потом — в реку. Вот вам, чтоб обтереться. — Он раздал предусмотрительно прихваченные полотенца. — В воду заходите спокойно, там ни ям, ни коряг.

Татьяна Валериановна сразу взяла полотенце и молча пошла за скалу. Это мне в ней очень нравится: она всегда торопится жить и боится пропустить что-то интересное.

Мы с Доком и Стасом тоже начали раздеваться.

Лишь Береславский явно не собирался снимать свои объемистые пиджак и штаны.

— Давай-ка, пацан, снимай все, — строго сказал ему Шаман.

Давненько, видно, г-на Береславского не называли пацаном…

Он смешно покрутил шеей и попытался отвертеться:

— Да у меня даже плавок нет.

— А где ты тут плавать собрался? — справедливо заметил дед.

В итоге профессор, хоть и нехотя, приступил к раздеванию — похоже, и ему как-то не по себе было спорить с дедом.

Еще через две минуты мы все были в луже в чем мать родила. Впрочем, даже вынимая из нее какую-либо часть тела, мы уже не рисковали нарушить правил приличия. Потому что были украшены ровным, почти черным, слоем теплой и довольно-таки вонючей грязи.

Лежать было, как обычно, — для меня-то это постоянная процедура: сначала — никак, а потом — все приятнее и приятнее. Даже дремота накатывала какая-то умиротворенная.

Однако уже очень скоро дед сначала крикнул Смагиной, чтоб она вылезала, а потом, когда та ответила, что уже ополоснулась, велел и нам бежать в реку.

— А я бы еще полежал, — теперь уже не хотел выходить Береславский. Он завалился у края лужи на спину, удобно пристроив затылок на мягкую траву. Пожалуй, только позой он отличался от блаженствующего гигантского хряка. Или гиппопотама с увиденной мной однажды ночью картины женщины-художницы.

С его высоко торчащего живота грязь плавно сползала вниз, в итоге живот у Береславского был двухцветный — черный внизу и весело-желтенький — сверху.

— Помрешь — належишься, — кратко объяснил ему дед. — Вставай давай.

Ефим, пыхтя и похрюкивая — ну, это я уже так, к слову, — вылез из «ванны» и неторопливо пошел за Стасом и Доком к реке.

И вот там его ждало ба-альшое разочарование! Мы как-то забыли сказать профессору, что температура в нашей реке никогда не поднимается выше четырнадцати градусов. А в луже-то было — плюс сорок!

— Ни за что! — заорал профессор, пощупав воду пяткой. — It is impossible! — От ужаса он даже перешел на иностранный язык.

— Посибол, посибол, — уверил его Шаман. — Или что, так обратно поедешь?

Береславский оглядел себя. Отчаяние светилось в его выпуклых карих глазах.

Все остальное тело было гораздо темнее. И пахло не розами.

— Тебе помочь? — участливо спросил Док.

— Как? — воздел руки кверху Ефим Аркадьевич.

— А вот так, — объяснил добрый доктор, дав профессору изрядного пинка. Тот шлепнулся в воду, как трактор с обрыва, и, стеная и фыркая, поплыл против течения.

Потом немного развернулся и, сверкая отмывшимся задом, направился к противоположному берегу, теперь уже напоминая не хряка, а безрогого лося.

Наша река никогда не была широкой, но я забеспокоился и собрался плыть за ним.

— Не боись, — осадил меня Шаман. — Он не хилее тебя будет. Только с пузом.

И точно.

Профессор доплыл до того берега и вернулся. Можно сказать, почти Белоснежкой.

Нет, нельзя сказать. Вряд ли Белоснежка была такой мохноногой. И мохногрудой…

— Вот ты какой, Док, — укорял его на обратном пути профессор. — А ведь клятву Гиппократа давал.

Док хитро посмеивался в усы.

— А ведь раньше ты был другой, Док, — продолжил нытье Береславский. — Раньше ты бы так со мной не поступил. До встречи с ней.

— С кем — с ней? — не понял Док.

— С козой, — объяснил рекламист. — Она взорвала твой мозг и изменила сознание.

— Ну, гад, — только и выдохнул Док.

— А что за коза? — поинтересовался я.

— Док расскажет, — перевел стрелку профессор. — Он по ним специалист.

Однако Док не только не рассказал, но даже показал Ефиму кулак. Я понял, что это у них глубоко личное, и отстал.

А потом все разделились. Стас с Доком и Татьяной Валериановной пошли гулять по деревне. А Шаман взял меня и Береславского и повел…

Вот этого я точно не ожидал.

Он привел чужака — пусть и моего друга — к родовому капищу.

Огромный камень и много маленьких камней. Большой сухой ствол с несколькими ветками, на которых — сотни белых и розовых тряпочек.

Это место точно не для туристов.

Но Шаман никогда и ничего не делает зря.

Мы постояли немного молча. Ефиму ничего не объясняли. Да он и так понял, с уважением отнесшись к чужой святости.

— Так ты думаешь, Ефим Аркадьич, что помогать слабым народам не надо? — спросил дед профессора.

А ведь не присутствовал при наших беседах!

— Помогают больным, — ответил тот. — Чтоб выздоровели.

— А разве мы не болеем? — спросил Шаман.

— Боюсь, что вы не болеете, — вздохнул Ефим. — Боюсь, что вы не соответствуете изменившемуся миру.

— Я тоже этого боюсь, — грустно согласился Шаман.

— Да ты что! — взвился я. Что же, вся моя деятельность никому не нужна? А как же идея с резервацией?

Как оказалось, про резервацию я сказал вслух.

Береславский задумался.

— Резервация как первый шаг, временный, годится. Чтобы просто не потерять этнос. А дальше все равно нужно перестраивать народ к новой жизни. Потому что перестроить мир под старую жизнь не удастся. Ну не захочет твоя Смагина прокуковать в избе всю молодость. Даже рядом с тобой.

— Значит, все-таки помощь? — уточнил Шаман.

— Больному — да, — согласился Ефим. — Если начнет поправляться — пусть пашет сам. Система должна быть самоподпитываемой. И устойчивой к внешним возмущениям.

— А если не начнет поправляться? — спросил я.

— Похоронить, — со вздохом ответил рекламист.

Потом мы еще долго говорили. Особо задели приведенные Береславским примеры «резерваций». Все — фактически из одного времени и даже одного географического места.

Один — нынешняя Палестина. Единственное в мире полугосударственное образование, уже три поколения живущее исключительно подаянием. Кормит — весь мир.

И в абсолютных цифрах, и на душу населения — куча бабок. И — минимум счастья. Даже не счастья, а элементарной жизненной защищенности.

Но и эта вялотекущая и безрадостная жизнедеятельность мгновенно прервется с прерыванием потока помощи.

Второй пример был с кибуцами. Тоже, по сути, резервация: уже не для попрошаек — все трудятся и зарабатывают сами, — но для тех, кто не готов в одиночку биться с окружающей действительностью. Сыты, обуты и дети образованны. Однако количество этих «неготовых» всегда постоянно и не превышает трех-пяти процентов от всего населения. Во все времена.

И третий пример — с самим государством Израиль.

Все начиналось как типичная резервация. Цель — сохранение этноса и его духовности. Сначала в бой пошли идеалисты: они отдавали идее все, часто включая и жизнь. И на этом этапе им требовалась материальная помощь извне.

Но когда задача сохранить — духовность, святыни, генофонд и даже язык (его пришлось реконструировать по священным книгам) — была выполнена, поставили следующую задачу — развить и приумножить.

— А ты считаешь сегодняшний Израиль навеки укоренившимся? — с сомнением спросил я. — При таком-то обилии врагов?

— Ну, больше полувека уже живут. Несмотря ни на что. Но вообще-то навеки или не навеки — уж точно определяют не люди, — улыбнулся профессор. — Просто люди должны делать все от них зависящее, чтобы навеки.

— В общем, начиная со второго варианта сценарий «резервирования» становится перспективным, — подытожил Береславский.

После, уже в избе, Шаман заставил Береславского еще разок обнажить свой немалый торс и даже уложил его на лежанку. Затем тщательно потер ему — повыше брюк, пониже лопаток — какой-то вонючей мазью и пару раз что-то там в спине торкнул. Профессор взвыл, а потом, прислушавшись к себе, разулыбался: то, что гнусно тянуло несколько лет, вдруг ушло бесследно.