Игры для мужчин среднего возраста - Страница 60

Ефим мог бы встать и прекратить процесс — его бы послушались. По крайней мере ребята из пробега, хотя у места аварии к этому времени собралось достаточно любопытных из проезжавших машин.

Но Береславскому вставать не хотелось. И на этот раз не из-за природной лени.

Он встал только тогда, когда до него вдруг дошло, что сдохни эта тварь сейчас от побоев — и может быть искалечена еще чья-то судьба.

Однако вмешательства не потребовалось: подлетели «Жигули»-«девятка» с синими милицейскими полосами и мигалкой. Избиение сразу прекратилось.

— Ефим, — услышал он голос Дока. — Не боись, все обойдется.

Мальчик уже был на руках их автолидера, водителя первого экипажа. Пацан что-то говорил Василию, а здоровенный парень старался стоять так, чтоб мальчишка не увидел остатков «Газели».

— Это был его отец? — спросил Береславский.

— Говорит — нет, — сразу понял Док. — «Газель» — маршрутка. Его на остановке посадила бабушка, а встретить должна мать. Но сначала надо в больницу, сотрясение-то наверняка имеется. Дня на два-три на выдержку, если все нормально. Я пересяду в первую машину, отвезем мальчишку побыстрее.

— Конечно, — согласился Ефим. Как водитель Василий был на сто очков впереди Береславского. Значит, ему и везти ребенка.

Ефим подошел к мальчику и спросил:

— А где тебя мама будет ждать?

— В Глебовке, — ответил внешне вполне пришедший в себя пацан.

«Теперь надо будет не проглядеть Глебовку», — подумал Береславский. Это ж с ума сойти, когда ждешь мальчишку, а он так и не приезжает. Когда еще ей из районной больницы сообщат. Да и сообщат ли…

— А вдруг в ней не одна остановка? — это уже подошедший Птицын спросил.

— Глебовка — маленькая деревня. И прямо на трассе стоит, — успокоил Ефим, перед каждым этапом тщательно изучавший карту. — Подберем женщину и довезем до райбольницы.

— Конечно, конечно, — одобрил Птицын. Он был готов опоздать на рейс еще раз, если это кому-то пойдет на пользу.

Гаишники тем временем начали свои измерения. Пьяного водителя увезли на другой — не дэпээсной — машине. Василий с Доком и ребенком умчались дальше по трассе.

Пора было ехать и остальным.

Глебовку Ефим с Птицыным, пересевшим на переднее место, в четыре глаза определили быстро. Молодая женщина уже стояла у остановки. Ефим остановился, вышел из машины и, стараясь не напугать, объяснил ситуацию, напирая на то, что мальчуган невредим.

Потом довезли ее до районной больницы. Когда она скрылась в дверях, поехали дальше.

Вообще-то этот переезд планировался как один из недлинных. Но сначала «прыжки», а потом авария привели к тому, что в Улан-Удэ попали ближе к вечеру.

Планов на его позднее окончание Ефим не строил — ему еще надо было везти в аэропорт Рыжего.

Так что даже не выпили напоследок.

До аэропорта доехали очень быстро.

Птицын махнул рукой, улыбнулся на прощание и, пламенея головой, прошел сквозь узкую дверь на спецдосмотр.

А Ефим почему-то еще долго смотрел ему вслед.

Нет, никакого предчувствия у него не было.

Просто грустно, непонятно почему.

А может, так и должно быть? Чтоб было грустно, когда расстаешься с хорошими людьми?

Даже не зная о возможных предстоящих превратностях судьбы. Потому что если еще и заранее знать, так лучше вообще не рождаться — все равно конец известен.

Что касается доктора социологических наук, то Птицын сначала попал под машину. Это случилось через год, в начале зимы. Шел с рекламного фестиваля, в снегопад, не заметил летящие «Жигули».

Травма была не слишком опасна: пока Ефим собирался его навестить — сломанная нога Рыжего успела срастись.

Береславский позвонил узнать, когда выписывают, а он уже умер от воспаления легких. Объяснили — тучные люди тяжело переносят неподвижность.

Так что свиделись только в церкви, на отпевании. Пришло много народу — горластого и доброго Птицына все любили. А он лежал в гробу с ленточкой, опоясывающей лоб, нереально тихий, и борода была не рыжей, а серой.

Но тогда, в аэропорту Улан-Удэ, Береславский всего этого не знал.

И слава богу, что не знал.

А я, похоже, снова крупно влип.

Когда подписывался на эту авантюру, думал денег заработать да страну посмотреть.

Оказалось — чертовски засасывает. Я имею в виду — второе.

Выезжая из Улан-Удэ, вдруг остро это прочувствовал: вот доедем до Читы, поставим «Нивы» в «сетку», и останется у нас всего один перегон. От Хабаровска до Владивостока. А дальше начнется обычная жизнь.

(Черт, Береславский почти отучил меня употреблять выражение «А дальше…». Потому что — дальше! — сразу следует громогласная цитата из очередного его любимого поэта, Дмитрия Александровича Пригова: «… А дальше — больше. Дальше — смерть. / А перед ней — преклонный возраст…»

Хороший поэт оказался Пригов Дмитрий Александрович.)

Но я опять не о том.

Главное — меня вдруг насквозь пробрало ощущение скорого конца нашего «великого похода».

Его, конечно, еще надо суметь закончить. Меня наш «маршал» в курс не счел нужным ввести (что отдельно обидно), но некие нехорошие люди, несмотря на успокоительные соображения Береславского, вполне могут этому помешать.

Но я снова не о том.

Даст бог — с бандитами обойдется, все же не в тайге живем. И не в Москве десятилетней давности.

Я о другом.

О том, как мы переоденемся в костюмы, наденем галстуки и поедем в аэропорт, уже на обычных машинах. А наши, раскрашенные, поедут на железнодорожный вокзал.

И это будет означать конец приключения. И хоть ты лопни — приключения неповторимого.

Вот теперь — о том…

Даже расстроился, размышляя.

К счастью, пробег еще не закончился и острых дорожных ощущений пока хватает.

Например, на меня — да и на всех нас, включая подчеркнуто циничного Береславского, — сильнейшее впечатление произвел дацан неподалеку от Улан-Удэ. Я даже не знаю, как правильно объяснить, что это такое.

Буддийский храм — разумеется. Он там есть. И не один.

Монастырь — тоже подходит. Там живут монахи и послушники.

Деревня — опять в точку: множество строений, огороды, свободный вход и въезд для всех желающих.

Хотя, конечно, для виденных мной ранее деревень кое-что выглядело необычно. Например, расставленные повсеместно молитвенные барабаны: от крошечных до огромных.

Они закреплены вертикально и крутятся, если толкнуть. Внутри — священные тексты. Сколько раз барабан обернулся — столько раз твоя молитва вознеслась к верховному божеству. Если я, конечно, правильно понял разъяснения сопровождавшего нас монаха.

Разумеется, такой подход к духовному подвигу чрезвычайно порадовал патологически ленивого Береславского. Он деликатно поинтересовался, могут ли использовать это замечательное свойство иноверцы.

Главный их настоятель, — который не понимаю почему, но сразу тепло законтачил с Ефимом, — подтвердил: да, могут.

Так Береславский всю деревню обошел, раскрутив, как вечный двигатель, все имевшиеся в наличии барабаны. По-моему, его просто восхитила возможность разом отмолиться за всю предыдущую — и предстоящую — малобожественную жизнь.

Потом мы пошли в их храм. Внутри было торжественно и тихо. Очень много золота. Много благовоний.

Я давно заметил, что в любом храме любой религии — особая атмосфера. Мне было легко уважительно к ней отнестись.

Странно, но и Ефим потерял в дацане свое привычное желание поточить зубы обо все, что движется.

Он тихо и спокойно беседовал с их настоятелем, а увидев мое желание подключиться к разговору, представил ему меня.

Каково же было удивление, когда выяснилось, что мы с настоятелем оканчивали один и тот же мединститут, только он на пять лет позже. Вполне могли встретиться в наших длинных коридорах — тогда много народу приезжало учиться из республик.