Игры для мужчин среднего возраста - Страница 54

Это вам не пистолет-пулемет. А просто пулемет.

И даже не следующая по времени малокалиберная штучка — «РПК-74М», тоже имеющая свои милитаристские прелести, а старый добротный темно-зеленый зверь с большими 7,62-миллиметровыми патронами и деревянным прикладом.

«Сейчас я вам… — по-доброму думал рекламный профессор, плавно подводя прицел под первый ряд набегавших врагов. — Ишь, сволочи, Клязьма им понадобилась…»

(Хотя потом, когда проснулся, долго не мог понять: при чем здесь Клязьма? Ладно бы Амур.

Но ристалище происходило именно на до боли знакомом берегу Клязьмы, где Береславский провел не одно прекрасное пионерское, а потом и не менее прекрасное пионервожатское лето.

Клязьма была за ним, и именно к ней рвались оголтелые хунвэйбины, или как их там правильно называть.

И кстати, сразу вспомнил про первопричину сна: о таком же ночном кошмаре — с тихонько вылетавшими пулями — ему в свое время рассказывал начальник службы безопасности «Беора» Ивлиев[3]. Правда, в его сне старик сражался не с китайцами, а с какими-то земноводными чудищами. Надо же, как отложилось в мозгу!)

Ефим уже явственно видел искаженные от злобы лица врагов. «Береславский капут!» — почему-то по-немецки орали они.

Но профессора хрен напугаешь. Особенно когда профессор с пулеметом. А пулемет с тяжелым длинным стволом и чудовищным темпом стрельбы, которому вполне соответствовал круглый здоровый барабан на 75 патронов.

«Ну держитесь, гады!» — прошептал Береславский, сожалея только о том, что сейчас его не видят ни жена, ни дочка, ни еще несколько особ женского пола, чьим мнением о себе он дорожил.

Сейчас он им покажет Клязьму!

Ефим Аркадьевич нажал на спуск, и пулемет даже не задрожал, а затрясся, выплевывая металл сквозь грохот, дым и огонь.

— Ур-р-ра-а!!! — заорал бесстрашный профессор, подхваченный древним боевым порывом.

И осекся.

Пули из ствола его пулемета вылетали такой же видимой глазом струей, как и пули его врагов. И так же бессильно падали в пожухлую траву метрах в двух от него.

А ненавистные озверелые лица были уже совсем близко.

«Все! Просыпаюсь», — принял он единственно возможное в данной ситуации решение. Тем более что эти гады уже перешли на еще более личный слоган, правда, почему-то в вопросительной форме: «Ефим капут?»

«Не капут! — озлобился Ефим. — Рассчитаемся в следующем сне».

Он оторвался от пулемета и пошел вон из виртуального мира. Но не тут-то было. «Катапультироваться», как обычно, в реал не получалось!!!

Береславский с тоской посмотрел на неширокую в этих местах Клязьму. Переплыть ее в принципе ничего не стоило, но старший пионервожатый и так уже нажаловался маме за его ночные купания. А тут вообще из лагеря выгонят, вот будет неприятность.

Однако и находиться рядом с пулеметом тоже было нельзя. До передних китайцев оставались считаные секунды их бешеного бега.

«Ефим капут???» — по-прежнему орали они. Издеваются, гады.

Профессор взял себя в руки и попробовал материализоваться еще раз.

Слава богу — получилось!

Вон оно, солнышко, в окно номера бьет — аж обои зайчиками отсвечивают.

А еще кто-то бьет в дверь. Да как смачно!

— Ефим, ты тут??? — громогласно орал из коридора до боли знакомый голос.

Ефим заулыбался. Вот это точно были не китайцы.

Потому что менее всего Игорь Птицын походил на китайца. Здоровенное пузо — поболее, чем у Береславского. Здоровенная башка, покрытая по периметру развевающейся рыжей растительностью.

Над здоровенным носом — маленькие сверкающие очочки.

— Здорово, Игорек! — заорал Береславский.

— Здорово, Ефимище! — заорал из-за двери еще невидимый, но уже очень даже слышимый доктор социологических наук Игорь Викторович Птицын.

Ефим стремительно оделся и открыл дверь другану.

Птицын ворвался как вихрь, успев и по плечу друга похлопать, и воды из горла графинчика испить — утром этого большого парня частенько мучил сушняк. И даже предложить культурную программу на день.

— Друг мой, — громогласно вещал он, плюхнувшись в огромное кожаное кресло. — Ты находишься в городе великой культуры, основанной не худшими людьми первой половины девятнадцатого столетия. А назывались они декабристы. Прилагательное — сосланные.

Вот это Птицын любил. И стихи, и живопись, и архитектуру — даже не любил, а обожал. И знал великолепно, разумеется.

Но вторая половина его увлечения прекрасным состояла в том, чтобы донести свои энциклопедические знания — ну нельзя такое использовать только в одном мозгу! — до всех без исключения окружающих. Особенно до таких сирых и убогих, как Береславский, который с настоящим удовольствием читал и перечитывал только себя. А если б умел рисовать, то только свои картины и разглядывал бы.

— Ты — моральный урод, — объяснял как-то Птицын Береславскому в словенском городе Порторож, где проходил очередной рекламный фестиваль.

Дело в том, что в Венецию через три часа уходил катамаран, а Ефиму после вчерашней пьянки совсем не хотелось двигаться. Не то что в Венецию на катамаране, но даже по номеру, до туалета. Все-таки печень к сорока уже не та.

— Езжай сам, — вяло отбивался Береславский. — Потом расскажешь.

— Я там уже трижды был! — разорался Птицын. — И еще поеду. И ты поедешь, гад ленивый! Потому что, если ты не увидишь Венецию, совесть будет мучить меня!

— Понятное дело, — усмехнулся Ефим, нечасто мучимый этой полуабстрактной духовной субстанцией.

И что странно — ведь поехал! Потому что лучше с похмелья плыть в катамаране, чем выслушивать дикие вопли апологета вечных ценностей.

А уже потом, в Венеции, слегка познанной не по стандартным туристическим путеводителям, а по рассказам все того же действительно глубоко знающего предмет Птицына, был счастлив, что все это увидел и услышал.

— Что будем смотреть? — уныло спросил Береславский, с одной стороны, понимая, что массированного культпросвета все равно не избежать, а с другой — заранее зная, что потом, когда лень отступит, все будет суперзамечательно.

— Картинная галерея — раз, спектакль в «Красном факеле» — два…

— Нет, два — это Байкал, — заспорил Ефим. Он и на «Таганку»-то в лучшие ее годы не ходил, а тут — «Красный факел».

— Байкал? — засомневался Птицын. Озеро явно не являлось продуктом человеческого гения, а доктор наук обычно специализировался именно на нем.

— Там Лимнологический музей, — кинул ему наживку рекламный профессор. — В Листвянке.

— Ну, музей, тогда ладно, — согласился тот.

В этот момент в номер вошел Док, как обычно, честно будивший Береславского до завтрака.

— Док, знакомься, это Птицын. Птицын, это — Док, — представил Береславский друг другу своих мучителей и гонителей.

— Ефим — самый ленивый человек в мире, — вместо «здравствуйте» пожаловался Доку Птицын.

— И самый прожорливый, — согласился Док, мгновенно почувствовавший к доктору социологических наук простую человеческую симпатию.

— Ну, вы, кажется, нашли друг друга, — пробормотал Береславский, аккуратно выскальзывая в гостиничный коридор. В картинную галерею, похоже, переться придется, но завтрак — это святое.

Все иркутские семинары отчитали вчера, а на сегодня была запланирована только культурная программа, конечно же, с выездом на «славное море, священный Байкал». Птицын вчера тоже выступал, докладывал местным рекламистам методики социологических измерений, но с Ефимом они так и не пересеклись — он сразу после своего выступления поехал отмечать приезд с местными товарищами и вернулся, точнее, был возвращен, очень поздно.

Духовное возрождение Береславского — Док-то не был таким диким в этом вопросе — начали с художественного музея.

Коллекция там, как и ожидалось, оказалась весьма впечатляющей: и декабристы постарались, и сталинские культуртрегеры, рыскавшие по московским и питерским хранилищам с целью сбыть буржуазные глупости за твердую валюту.