Идентификация Спрута - Страница 31

Калашников мрачно кивнул:

– Слышал, слышал. Твою рукопись уже на аукционе в Ллойсби продали. Семьсот тысяч эйков.

– Что ж так дешево? – скривился Макаров. – Столько лет писал!

– А ты бы к ним лично заявился, – посоветовал Калашников. – Взял бы систему под контроль, пострелял бы из какого-нибудь бластера…

Макаров махнул рукой и закинул в рот новую картофелину.

– Ну, – сказал он, прожевавшись, – дальше было куда веселее. Отсидел я, значит, и вышел.

Калашников весело рассмеялся, щелкнул пальцами, и на столе появились две конические рюмки.

– Думаешь, стоит? – Макаров с опаской взглянул на бутылку.

– Нальем пока, а там и решим, – уверенно сказал Калашников и скрутил пробку у «Особой очищенной». – Значит, вышел ты, и?

– И сразу же предъявил, кому следует, – усмехнулся Макаров. – Есть в галактике такая белая крыса, Исиан Джабб, так вот он меня с Магатой Гари и свел. Я, как мы и планировали, с него Тналайские записи попросил, ну а он взамен – мой генетический код. В результате записи я получил даже раньше, чем если бы срок не мотал.

– Ну и что в записях? – подался вперед Калашников.

– Список прибывших-убывших, – ответил Макаров. – Всех эрэсов, которые попадали на Тналай в последние восемнадцать лет, и всех эрэсов, которые его покидали.

– Неплохо, – хмыкнул Калашников. – И кто же из них Спрут?

– Не знаю пока, – развел руками Макаров. – Искинты думают.

– Значит, есть над чем подумать, – кивнул Калашников. – Кто у тебя дальше на очереди?

– Смулпейн, – ответил Макаров. – Ладно, наливай.

– А что так мрачно? – удивился Калашников, разливая водку. – Вроде бы абсолютно выдрессированная публика…

– Вот именно, выдрессированная, – вздохнул Макаров. – Взяток не берут, при подозрительных вопросах сразу сообщают в полицию, официальные запросы обещают рассмотреть в положенные по закону сроки.

– Да брось, – улыбнулся Калашников. – Не бывает такого. Наверняка есть у них какая-нибудь теневая экономика!

– Похоже, что нет, – покачал головой Макаров. – Умиротворили их основательно, камня на камне не осталось. Ну ладно, на месте разберусь; значит, говоришь, нановодка?

– Ага, – Калашников поднял свою рюмку. – За нашу победу!

– Погоди, – остановил его Макаров. – А ты хорошо помнишь, что она должна была с человеком делать?

– Да как раз человека из него и делать, – усмехнулся Калашников. – Физиологические изменения, обратные алкоголизму, коррекция высших мотивационных структур, канализация отрицательных эмоций… Ты главное пей, а там посмотрим.

– А вдруг это не та нановодка? – задал Макаров вполне резонный вопрос. – Мы-то с тобой ее в две тысячи первом придумали, а здесь – две тысячи тридцать второй!

– Та, не та, – махнул рукой Калашников, – проверить-то все равно надо! Думаешь, он нам просто так ее прислал?

– Да нет, – согласился Макаров. – Наверное, чтобы выпили.

– Ну вот, – заключил Калашников, – значит, за нашу победу!

– За нашу победу! – эхом отозвался Макаров и опрокинул в себя рюмку с нановодкой неизвестного назначения. Крякнул, поставил рюмку и тут же потянулся за селедкой.

– А на вкус, – поморщившись, сообщил Калашников, – бодяга бодягой. Ну, теперь с тебя дневник ощущений. Будем выяснять, какие в ней нанороботы плавали.

Макаров прожевал кусок селедки и склонил голову набок.

– Водка как водка, – сообщил он. – Пил я и похуже.

– Это так специально задумано, – предположил Калашников. – Чтобы много не пили.

– Кстати, – вспомнил Макаров. – А как же наши собственные нанороботы?

– Какие еще нанороботы? – удивился Калашников.

– Ну, исм этот, из которого мы сделаны, – пояснил Макаров. – Они там между собой не передерутся?

– А, исм, – усмехнулся Калашников. – Нет, не передерутся. Исм, он на атомарном уровне работает. А эти, – Калашников презрительно ткнул пальцем в бутылку, – только на органический синтез и способны. По крайней мере, по задумке две тысячи первого года.

Он аккуратно закрыл бутылку пробкой и опустил ее под стол. Ковер тихонько чмокнул, перемещая бутылку в хранилище. Макаров задумчиво съел еще одну картофелину и сказал:

– Пока никаких ощущений. Может, выдохлась?

– Подожди, – успокоил его Калашников. – По идее, она не сразу должна действовать. Алкоголизм, он тоже не с первой рюмки начинается.

– Подожду, – пообещал Макаров. – А что у тебя еще новенького?

– Да больше ничего интересного, – развел руками Калашников. – Все джихад да джихад.

Павел Макаров выложил на стол бумажный блокнот и, повертев в руках карандаш, аккуратно вывел:

«24-2-627, 24:00. Все как обычно, никаких ощущений».

Потом, подумав пару секунд, вставил после «никаких» слово «необычных».

– Ну вот, – сказал Макаров, закрывая блокнот. – Стоило нановодку переводить…

Он откинулся на спинку стула и попытался еще раз вспомнить, как именно Калашников представлял себе эту нановодку. Человечество, говорил Калашников, погрязло в эгоизме. Вырвавшись из жестких рамок традиционного общества, человек обнаружил вокруг себя бесчисленное множество удовольствий, за которые, как ему казалось, стоило заплатить любую цену. Однако на деле ценой оказалась сама человеческая сущность. В мире, где все продается и все покупается, человек оказался бесконечно одинок. Он потерял возможность объединяться с другими людьми – объединяться на всю жизнь, как это было в традиционных племенах, общинах, семьях, – ведь у этих других совсем другие удовольствия, другие источники доходов. Человек утратил способность жить ради других – ведь эти другие и так имеют все, что только смогут пожелать. В результате современный человек испытывает постоянную тоску по своей утраченной сущности – но никак не может понять, чего же ему не хватает. Все психоаналитики мира, все группы встреч, все клубы по интересам не могут заменить человеку самого главного: чувства, что ты свой среди своих. Человек уже не способен ощутить себя частью какой-то группы – их слишком много вокруг, времена замкнутых церковных общин в маленьких городках ушли в далекое прошлое, – но точно так же человек не способен осознать себя частью всего человечества. Из этой ситуации нет выхода: современный человек не способен испытывать личные чувства ко всем шести миллиардам себе подобных.

Сегодня, говорил Калашников в 2001 году, это бесконечное одиночество еще не осознается как главная проблема человечества. Но социальные последствия такого одиночества – алкоголизм, наркомания, трудоголизм, синдром хронической усталости, коррупция, деградация морали, беспричинная преступность, остановка научно-технического прогресса, застой в экономике и рост агрессивности в политике, – все эти последствия уже проявились в полный рост. А ведь это только начало; что же будет дальше?

Ну и где выход, поинтересовался тогда Макаров. Зазомбировать всех, что ли, чтобы чувствовали себя заодно с человечеством?

Зазомбировать не зазомбировать, ответил на это Калашников, а вот в организме человеческом надо кое-что подправить. Я вот, скажем, почему периодически в пьянство срываюсь? Потому как поработаешь с охотцей недельки три, и все – праздника хочется, удовольствия получать. Причем ведь и работа, и интеллектуальные беседы под чай – тоже удовольствие; ан нет, подавай водку и баб, а еще лучше пьяные приключения. Потом трижды жалеешь, что во все это втянулся – а все равно опять повторяешь. Почему так происходит? А потому, что сформировался уже организм-то, обучена мозговая нейронная сеть! Чтобы ее переобучить, десять лет аскезы требуется, а кто на такое пойдет? Так что будь ты хоть семидесяти семи пядей во лбу, а сволочная сущность твоя, с детства воспитанная, все равно свое возьмет, все равно на благо человечества работать не даст. Придумать бы такую водку, которая бы всю эту мерзость из души вытряхала…