ХРОНИКА РУССКОГО - Страница 69

Я уже купил для тебя перевод Альфиеровых записок de Latour, моего приятеля. Он учитель принца Montpensier, живет во дворце, любим королевой, которая поручает ему добрые дела, и, несмотря на это, все его любят, и даже журналисты не ругают ни прозы, ни стихов его, коих он издал томик. Без меня кто-то заходил ко мне сказать, что он едет в Петербург и через час опять зайдет: оттого и сажусь все заготовить, хотя и не кончил ничего. Все тихо в Париже, и я не обязан являться в большое общество, ибо нет его. Я совершенно согласен с тобою за Суме, но только ты не отдаешь справедливости поэзии в некоторых отрывках. Он точно поэт и в вымыслах, и в языке! Я прочту завтра твою французскую выходку на него Шатобриану и Баланшу у Рекамье. {При письме нашего парижского корреспондента получена биография Бальзака, принадлежавшая Собранию жизнеописаний знаменитых современников французских Как любопытную новость, мы сообщаем ее читателям "Современника". - Ред.}

Париж. 1841, ноября 12/октября 31. Я все роюсь в своих старых бумагах и нахожу беспрестанно сокровища. Передо мною два письма наших первоклассных поэтов: Батюшкова из Неаполя, от 10 генваря 1820 года и Пушкина из Бессарабии, от 21 августа 1821 года. Письмо Пушкина _не велико, но ноготок остер_. Батюшкова письмо как-то невесело, хотя он еще жил тогда в литературном мире и под небом Неаполя. Пеняя мне за мое молчание, он говорит: "Одни письма друзей могут оживлять мое существование в Неаполе: с приезда я почти беспрестанно был болен и еще недавно просидел в комнате два месяца". Прочитав сии строки, я упрекнул себя в какой-то виновности его последующего бедствия; но кто угадает в Петербурге, в шуму и рассеянии жизни нашей, потребность сердца больного друга на чужбине? Но, повторяю, Батюшков жил еще жизнию души и ума в Неаполе. "Вы читаете Данта, - продолжает он, - завидую вам. Кто писал критику на Историю Карамзина в журнале Ученых? Что говорят о ней в Париже, и нравится ли перевод?". Он еще и в поэзии, и в истории, и в судьбе отечественной литературы принимал искреннее участие! Он расспрашивает о рассеянных в мире приятелях.

Вчера я видел опять Рахель в Марии Стуарт, a Maxime в Елисавете, но не высидел всей пьесы, хотя и в обществе с умными дамами. Я дождался блистательного поединка двух королев и ушел немедленно по одержанной победе Мариею, в полном восторге от ее таланта. Она совершенно уничтожила свою соперницу, хотя кое-где и слышны были рукоплескания Максиме.

Недавно был у меня Raynal, издатель дяди своего Жубера, который скоро выйдет в двух частях. Мы долго разговаривали с издателем о друзьях Жубера: знаете ли, как он ценит Шатобриана? Фонтан, восхищаясь "Гением христианства" друга своего, спросил Жубера, что он думает об этой книге. "J'y ai trouve une belle page", - отвечал Жубер, и Фонтан более от него не добился. Но Шатобриан может утешить себя тем, что друг его был строг и к Расину. Письма к Моле будут также напечатаны, и особливо те, в коих он разбирает книгу его, при Наполеоне написанную, о формах правления, за которую недавно автору досталось от журналистов. Удивительно, что сам Моле спешит печатанием сих писем! Строгий приговор найдете вы и Сен-Мартеню, хотя отчасти и справедливый.

В салоне Ансело встретил я возвратившегося из Италии Беля (Стендаля). Он постарел и едва ли не охилел и умственно, но бегает за умом и за остротами по-прежнему. Он описывал Didier автору "De la Rome souterraine" и мне _Флорентийский Собор Ученых_, бывший недавно под покровительством великого герцога Тосканского: хвалит его за радушие, с коим угощал он съехавшихся с концов земли ученых, литераторов и дилетантов. Дворцы, сады, музеи, галереи - все было отдано в распоряжение комитета. Для материальной жизни устроена была дешевизна во всем; для нравственной и интеллектуальной - свободомыслие и свободоболтание. Но почти никто не употребил этого во зло: все положили хранение устам своим.

Мне принесли каталог аутографов, кои скоро будут продаваться с аукциона. На заманчивом заглавии блестит множество знаменитых имен королей французских, министров их и писателей. Упомяну об одном. Маlesherbes, от 20 июня 1793 года, на трех страницах описывает сестре своей, m-me de Senozon, последние минуты Лудвига XVI…

Не знаю, удастся ли купить один из сих аутографов? Dupin на сих днях, произнес a la cour de cassation, коего он генерал-прокурор, похвальное слово сему Малербу, а за пять лет перед сим другой: Hello - а lа cour royale de Rennes, был также панегиристом его и включил свое похвальное слово в Философию истории Франции, недавно им изданную. "Сеятель" отдает Гело преимущество пред Дюпенем. "М. Dupin est le representant fidele de l'opinion de son terns; mais il s'en contente et ne va ni plus haut, ni plus loin; mr. Hello a des besoins plus eleves: il cherche davantage la raison des choses; aussi ne s'arrete-t-il pas aussi brusquement que mr. Dupin au point ou Г opinion du jour s'arrete".

14/2 ноября. Воскресенье. Был у обедни. Из церкви я поехал на выставку проектов гробницы Наполеону, au palais des Beaux-Arts. Описание сей выставки вы читали в "Дебатах". Нет ни одной мысли! кроме той, которая в смерти Наполеона! Лучшие надписи в его изречениях - у пирамид, на св. Елене, в завещании любви своей народу французскому. Один памятник мне понравился: гробница его, полунадкрытая, покрыта щитом, на коем означены главнейшие победы его. Сей щит, не совсем прикрывающий самый гроб, по четырем углам поддерживается орликами. На гробу - меч и короны его. Три залы уставлены проектами, рисоваными и вылепленными. Много rococo, много повторений известных монументов, пирамид, храмов. В сенях выставлен проект, опоздавший к сроку: это один из лучших, напоминающих монумент Исаакиевской площади. В книжке сказано, что 81 проект представлен на выставку; но мне показалось, что их гораздо более. При каждом объяснении их программа. Примечательнейшим полагают проект Висконти, здешнего архитектора: Наполеон на коне в центре Дома инвалидов, из коего галерея ведет под самый купол храма. Галерея уставлена, в трех отделениях оной, трофеями побед Наполеона, гробами губернаторов Дома инвалидов, тремя памятниками гражданских подвигов императора. Саркофаг из корсиканского гранита, из двух гранитных обломков. В одном прах Наполеона, прикрытый другим; над ним блестят восемь золотых букв: Napoleon. Горний свет главного купола падает на бессмертное имя. Проект корсиканца mr. de Ligny также обращает на себя внимание посетителей. Великолепный саркофаг, над коим Наполеон на коне, обставлен по четырем углам: _славой, войной, законодательством, религией_. Каждая из сих колоссальных статуй держит свойственные ей аттрибуты, например: религия - _Конкордат с Римом_, законодательство - _Гражданское уложение_. И в самом деле в сих четырех эмблемах выразился весь Наполеон. На барельефах изображен Наполеон, венчающийся в Notre-Dame. На другом Лудвиг Филипп, принимающий прах его в Храме инвалидов. На многих Наполеон напоминает сокольничьих охотников, держа на одной руке сокола или орла, в другой меч. Орел его часто не парит к солнцу, а рвется из рук его или спустил крылья как мокрая курица. Не думаю, чтобы один из сих проектов утвержден был общим мнением или изящным вкусом.

15/3 ноября. Я возвратился от Рекамье, которая на прошедшей неделе пригласила меня ехать с нею и с детьми ее племянницы Lenormand в Cirque Olympique - смотреть Мюрата! Я нашел ее охриплою и не весьма здоровою; надеялся, что наша экспедиция au boulevard отложится: но дети бы расплакались - и она едет. Предварительно прочла с Баланшем представляемую пьесу, и при сем случае разговорились о самом герое. Тут были Шатобриан и граф Пасторе, сын автора. Когда экс-королева Мюрат была здесь в Париже, года за три пред сим, то Пасторе расспрашивал ее о смерти герцога д'Энгиенского. Она приписывала всю вину Талейрану. Он первый обратил будто бы внимание на него Наполеона, первый дал мысль… Мюрат, как военный губернатор Парижа, подписал только приказ, но в тот же день был у Рекамье и с бешенством говорил о поступке Наполеона, и впоследствии не раз оправдывался в клевете, на него взведенной, будто бы он бросил горсть земли на расстреленного! Рекамье и Шатобриан с жаром защищали память его.