Хромосома Христа, или Эликсир бессмертия - Страница 10
Всем, конечно, это событие казалось игрой, спектаклем, разыгрываемым нашими комедиантами. Мы ведь частенько закатывали такие спектакли – трагедии, трагикомедии, а то и комедии… Курам на смех! Особенно преуспел в этом Шекспир. Он как и его давний родственник на глазах у всего нашего честного народа такое выдавал – мы просто рыдали…
И теперь он был правой рукой Иисуса… Он и Иуда! Они теперь… Иуда радовался, что не надо было никого целовать: Жора ведь ни от кого не прятался, жил на виду. Его не надо было выискивать по ночам в каких-то садах… Для поцелуев…
– Ты хочешь сказать, – говорит Лена, – что весь этот спектакль напоминал известную всему миру…
– Нет! Всё дело ведь в том, что наш Иисус оказался жалкой поделкой. Подделкой! Ну представь себе…
– Как так подделкой? Иисус?!
– Ага… Так!.. Собственно, не в этом же даже дело…
– В чём же?
– Когда Жора узнал, что всё готово…
– Для чего готово?
– Для его распятия. И никаких проволочек уже не предвидится…
– Каких проволочек?
– Ну, знаешь… Всегда что-то может случиться… Что-то там не заладится…
– И что Жора? – спрашивает Лена.
– Жора… Жора не был бы Жорой, если бы не прорёк: «Imiles, expedi crucеm!» (Иди, воин, готовь крест! – лат.). Это он сказал Валерочке – воину! – который просто оцепенел. Его на виду у всех присутствующих обозвали воином, воином! Он вдруг поверил, что единственный способ избавиться от Жориного ига – собственноручное участие в Жорином распятии. Валерочка был откровенно счастлив, просто неистово счастлив: «Я распну, распну его!». Он не орал это на весь мир, орали его глаза: «Я распну!».
И он постарался: в тот же день Жорин крест был готов! Баснословно красивый и крепкий крест…
– Из ливанского кедра?
– Хо! Бери выше! Из той самой секвойи, гены которой…
– Из какой той самой?
– Прожившей десять тысяч лет и помнившей звуки арфы Орфея. Я же это уже рассказывал сто тысяч раз! Нам привезли её…
– Надо же!
– Да! Свежесрубленной! С золотистыми капельками живицы по бокам сруба… Запах – просто божественный!!! Валерочка сиял… Никаким пластиком и не пахло.
– Ты так рассказываешь, – говорит Лена, – словно сам принимал участие…
– Принимал… Запах – умопомрачение!..
Я шумно втягиваю воздух, закрываю глаза…
– Жору, рассказывала Юля, подвели к кресту… Нет! Когда Иисус, кивнул, мол, начинаем, мол, поехали, Жора сам подошёл к кресту… Его бросились сопровождать всем миром все, кто только мог… Головы вдруг зашевелились, руки замахали, как лопасти ветряков, и эта туча человеческих тел вдруг надвинулась на него… Как… Его окружили плотным кольцом… Обступили… Все хотели к нему прикоснуться, как бы принимая этим прикосновением участие в общем деле… Это как бросить свою прощальную горсть земли на крышку гроба. Юля тоже было рванулась к нему, но чьи-то крепкие руки удержали её за плечи. Она даже не оглянулась, чтобы узнать, кто посмел её удержать – всей душой рвалась к Жоре. Потом ей-таки удалось протиснуться к самому кресту. Жора к тому времени уже уселся на крест. Он был в жёлтых шортах и белой футболке, кеды, его любимые кеды… глаза синие-синие, взгляд светлый, обычный, ничего не выражающий… Не сияющий, не надменный (я не помню, чтобы Жора когда-нибудь смотрел на кого-нибудь надменным взглядом. Даже на Переменчика с Авловым и Ергинцом он смотрел с жалостью и всепрощением. Ни одного слова не было произнесено, действо вершилось помощью жестов и кивков. Только Иисус менялся в лице – то улыбался, то щурил глаза, то вдруг задумывался… Или громко смеялся… Дурацким смехом… О чём он мог думать? Юля…
– В самом деле, – спрашивает Лена, – что же всё это значило? Для Иисуса, для Жоры, для тебя, для Юли?.. Ты можешь коротко сформулировать объяснение всей этой шекспировской истории…
– Трагедии!
– Это была трагедия? Ты можешь пояснить… Фарс какой-то!..
– Пробую…
– Скажем, что послужило…
– Кто взвёл и спустил курок новой мировой истории?
– С чего-то ведь началась эта катавасия. Смех смехом, но сотворить такое вот чудо, это, знаешь, не каждому…
– Жора даже достал из кармана свои чётки…
– Он бы ещё трубку свою раскурил!
Наталья стояла молча.
– Лёсик предложил ему сигарету, Жора, кивнув, поблагодарил и спросил Лёсика – «скажешь?», на что Лёсик добыл носовой платок и высморкался. Ему нечего было сказать. И тотчас над головами зашелестели слова… Как листья… Тишина была разрушена вмешательством… Да, говорили, что…
– Кто говорил?
– Юля! Юлины друзья! Она тотчас же вызвонила всех своих друзей… Все страны и континенты… У неё ведь весь мир был в кармане, да, все, кто её знал, тот же час набивались к ней в друзья, в лучшие друзья, просто липли к ней, ну, ты знаешь нашу Юлю, она ведь…
– Знаю, знаю…
– Как…
– Ага, как… ты рассказывал…
– Ей просто некуда было спрятаться от этого мира, все к ней тянулись, ринулись как…
– Знаю…
Наталья только молчала…
Вдруг завыл Макс.
– И вдруг Юля как заорёт: «Света, света!.. Ещё света!..». Будто ей было мало света… Света этого белого беспощадного солнца и этого белого, как чаячий пух, смертельно-ослепляющего креста, и этого ослепительно синего, как вода северного фьёрда света Жориных глаз…
«Ещё светааааа!».
Как истерика!
Ей дали…
В наступившей тишине слышались лишь жалобные звуки Юриной скрипки. А у Макса заслезились глаза.
– Ведь весть о распятии, как только Жору схватили, разнеслась мигом…
– Да, ты говорил. Разве его схватили? Он же сам добровольно…
– Говорили, что все нобелевские лауреаты мира, кто на то время был жив, тот же час бросили все свои дела и устремились с благодарностью к нашему Иисусу, к Жоре… Всё, что они открыли и чему научили мир, считали они, явилось свидетельством Жориной гениальности… Отцы церкви всех конфессий наперебой предлагали причислить Жору ещё при жизни, при последних его часах жизни, к лику святых… Жители Гвинеи, узнав о распятии, съехались к хижине Гогена…
– Гаити, – говорит Лена.
– Что «Гаити»?
– Гоген жил, кажется, на Гаити…
– Ну, да бог с ним… На Азорских островах, где-то рядышком с Атлантидой…
– Рест, какой Атлантидой?
– Говорили, что её всё-таки разыскали… Чтобы назвать его именем.
– Ну знаешь! – Лена искренне возмущена.
– Атлантида имени Жоры Чуича! Есть же…
– Мавзолей имени Ленина?
– Мавзолей Ленина! – уточняю я. – Есть же…
– Атлантида Чуича! Прекрасно! Ну, да бог с ней…
– Так вот, если помнишь, – говорю я, – ту финтифлюшку, которую Жора приобрёл еще в Стокгольме…
– На блошином рынке? Конечно, помню! Ты о ней давно не рассказывал.
– Так вот эта самая финтифлюшка, по сути, осколок керамики с клинописным текстом, как раз и была предметом…
– С блошиного рынка Стокгольма?
– Лен, дослушай, пожалуйста. Жора пустил только слух, что купил её на рынке. На самом же деле…
– Интересно, интересно!..
– На самом же деле он заполучил её от людей Тины… Тина тогда сама не смогла…
– О, Боже! Какие страсти! Какой Тины, какие люди? В Стокгольме?! Рест, не плети ерунду!
– Я и сам долго не верил! Пока Жора однажды не проговорился. За неделю до всех этих головокрушительных событий…
– Головокружительных!
– Если угодно… Так вот ровно за семь дней до того, как… Я полагаю, что… Ладно…
– Что? Давай выкладывай!
– Да это уже и неважно. Слушай! Так вот эта самая финтифлюшка… Я до сих пор потрясён! Так вот…
Меня вдруг охватывает дрожь, меня просто бьёт, как в падучей! Лена пугается, не зная что предпринять, и мне приходится её успокаивать: всё в порядке, не суетись, такое и со мной уже случается… Лена наливает воды – пей…
– Ммм-да, – мямлю я, – прости, пожалуйста…
– Я испугалась… Не хочешь – не рассказывай.
Я беру паузу, встаю… Макс со мной. Мы выходим на крылечко – господи, как прекрасна жизнь!..
К этой истории с финтифлюшкой я возвращаюсь только дней через десять. Спасибо Лене – это она меня вывела из ступора, спасла от умопомрачения. Ведь это она – умопомрачительная Жорина-Тинина финтифлюшка до сих пор сводит меня с ума!