Христианский целибат. Величие и нищета - Страница 7

Освобождение «для»

Современного человека шокирует, что целибат, по сути, является усыновлением. Для него целибат, скорее, выражение автономии, освобождение от внешних препятствий, с тем чтобы посвятить себя глобальным задачам. Человек, живущий в целибате, является, прежде всего, «освобожденным для».

Разумеется, этот аспект присутствует в жизни Иисуса, но не он самый главный. В Иисусе есть личная любовь. Это любовь к Его Богу, к Которому Он обращается по имени, тем самым выражая искреннюю близость: «Авва». Нам нужно было бы перечитать Евангелия, чтобы уловить эту любовную интонацию и увидеть качество отношений Иисуса с Его «Аввой». Здесь переплетаются близость и уважение (см. Мф 11, 25–27). В Его устах Бог открывается как очевидный спутник, постоянное любовное присутствие (см. Мф 6, 25–34; 10, 28–33) и вместе с тем – как Бог свободный, непостижимый и приводящий в смущение (см. Мф 21; 24; 26, 36–46; 27, 32–50).

Существует тенденция судить об этом сыновнем отношении как об инфантильной зависимости. Трагедия современного человека заключается в том, что он не признает иной формы свободы, кроме свободы разрушительной, той, которая отрицает свой исток, «отца». Христианский целибат потому так необходим, что в нем – как в Иисусе – открывается одновременно освобождение от зависимости и источник всякой свободы – наша полная принадлежность Богу. Нет, Бог должен быть не символом лучшего в человеке, а личной и абсолютной любовью, как это сказано в первой заповеди Завета: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею, всею крепостью твоею».

На самом деле эта любовь выходит далеко за пределы какой бы то ни было автономии или гетерономии, отношений равенства или зависимости, по той простой причине, что ее источник – не желание, а Дух. Иисус признает, что Он сотворен, признает это снова и снова, доверяя Своему Создателю и черпая бескорыстную Божью Любовь. Если любовь к Богу основана на желании, то конечность человеческого бытия ограничивает такую любовь. Иисус же живет тем, что Отец свободно показывает Ему, потому что любит (Ин 5, 19–20). Благодаря этому Его Любовь – это близость, возникающая от взаимной самоотдачи, но ни в коем случае не удовлетворение, замыкающееся в себе. Сама форма этой любви – Святой Дух – есть послушание: «Моя пища есть творить волю Отца» (Ин 4, 34).

Вот почему источник бытия Иисуса нужно видеть в пасхальном свете, в том, как отражает Его весь Новый Завет. Это отсылает нас к Тайне Троицы. Невыразимые отношения Отца с Сыном (в случае Воплощенного Мессии – Иисуса) проявляются в Святом Духе.

Дар целомудрия

Христианское целомудрие, если оно хочет быть верным своему источнику, должно возвратиться к образу жизни Иисуса.

Не случайно после Воскресения сила Духа сразу породила в христианской общине харизму целомудрия.

Самые ранние, обращенные к бродячим проповедникам, радикальные советы Иисуса – в том виде, в котором они были сохранены и перечитывались в первых общинах, – включали отказ от жен (Лк 14, 25–26; 18, 28–30).

Первая систематизация разных форм христианской жизни принадлежит апостолу Павлу (1 Кор 7). Это сложный текст, вызывающий споры, однако его основной смысл прозрачен: важно быть верным своему призванию, но если кто-то призван к целибату, пусть знает, что это драгоценный дар, выражающий необходимость эсхатологической любви, присущей всякому верующему.

Призыв

Христианский целибат – это не то, что выбираю я сам, а призыв следовать за Иисусом.

Что действительно уникально в христианстве – то исключительное значение, которое оно придает конкретному человеку: еврею, сыну жительницы Назарета, родившемуся в отдаленном уголке Римской империи, распятому при Понтии Пилате в возрасте 33 лет. Были свидетели, видевшие Его живым и после смерти и погребения. С тех пор Он живет в мире, продолжая историю, начатую в Галилее и завершенную в Иерусалиме. Мы знаем, что Он Податель жизни, потому что Он Господь. И хотя мы не видим Его телесного образа, мы можем почувствовать Его присутствие по разным признакам. Мы замечаем, что Он действует Своим Духом, обновляющим воспоминание о Нем, и делает его действенным вплоть до наступления окончательного Царства.

Христианин, избирающий целибат, – это человек, увлекаемый Духом до такой степени, что выбирает для себя образ жизни Иисуса.

Речь идет не о привлекательности Его Личности, очевидно завораживающей. То, что я выбираю Его стиль жизни, не означает, что я просто идентифицирую себя с «образцом» моих юношеских мечтаний. Это было бы ловушкой, отказом быть самим собой.

Но это и не стремление подражать учителю, находиться ближе к Нему. Подражать и следовать – совсем не одно и то же. Подражание основано на нравственном выборе и стремлении к абсолютному величию души. Следование же – это ответ на призыв Иисуса, Который тебя зовет.

И все же целибат суть любовь вплоть до подражания. Что же такое есть в Иисусе, из-за чего невозможно следовать за Ним, если не принимаешь во внимание то, что Он делал и чему учил?

Царство – это не какое-то дело, которое я мог бы выбрать из числа других проектов. В противном случае целибат был бы последовательным решением полнее посвящать себя распространению ценностей Царства, будь они трансцендентными (аскеза и молитва) или имманентными (справедливость по отношению к притесняемым). Однако Царство находится одновременно и здесь, и за пределами этого мира; оно не может быть объективировано. Оно подобен ветру, который чувствуешь, но о котором не знаешь, ни откуда он налетает, ни куда исчезает.

Призвание

То же происходит с призванием: его открываешь. Иногда внезапно – оно врывается, очаровывает, захватывает. А иногда мягко, подобно легкому дуновению ветерка, завершается долгий процесс, ходом которого, как тебе казалось, ты распоряжался. Но в какой-то момент ты, сам не знаешь как, теряешь управление и не можешь, как ни пытаешься, вновь обрести его.

Евангелия по-разному отобразили этот момент. Они сосредоточились на нем, сократив и отбросив описание предшествующих этапов жизни Иисуса, поскольку очевидно, что большая часть учеников не решилась следовать за Иисусом сразу, под влиянием властно произносимых Им слов. Некоторые из них были последователями Иоанна Крестителя и должны были задавать себе немало вопросов об Иисусе из Назарета. Что в Нем «что-то есть», было ясно всем. Но понимание того, что Он достоин веры настолько, чтобы безоглядно последовать за Ним, – это, скорее всего, плод Пасхи. Между первым моментом увлеченности Им и готовностью оставить все ради Него было много промежуточных этапов.

И все же, читая рассказы о призвании, мы чувствуем, что речь идет о нас, хотя иногда они звучат почти бесчеловечно: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов; а ты иди, благовествуй Царство Божие». Иисус посягает не на что-нибудь, а на святой и благочестивый долг похоронить своего отца (Лк 9, 57–62). Почему же мы чувствуем, что это настолько нас касается?

Кто такой этот Иисус, что Он способен связать нас с Собой и со Своей миссией узами более прочными, чем кровные – самые священные из уз? Библейская и внебиблейская мудрость много раз описывала красоту и чудо супружеской любви: «Оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей, и будут два одна плоть» (Быт 2, 24). Такова самая глубокая тайна конечной человеческой сущности: сломать барьеры биологической защиты, чтобы создать общность жизни в любви. И узы крови, и узы любви принадлежат порядку творения, отражающему святую и неприкосновенную Божию волю. Откуда же у Иисуса такое исключительное, всеохватное притязание?

Мы не видели Его – и любим Его больше, чем самих себя.

Не мы Его избрали – но Он нас избрал.

И все же в день, когда мы слышим призыв, мы впервые чувствуем себя свободными. Почему это так?