Христианский целибат. Величие и нищета - Страница 6

В Иисусе Весть и бытие – одно. Нарушая иудейские нормы, Он говорит один на один с женщиной и даже учит ее (Лк 10, 39; Ин 4, 27). Следовательно, Его целомудрие рождено не пророческим аскетизмом, как в случае Иоанна Крестителя, а самоотдачей любви (Лк 7, 18–50). Этот символ нежности и близости Бога Иисус привнес в Свои отношения с людьми.

Внимание многих психологов привлекала удивительная зрелость этого человека, столь сердечного и уважительного с женщинами, столь мало подверженного условностям и нормам культуры Его времени и столь сознательно проживающего Свое состояние безбрачия. Но почти никто не отметил, каков внутренний источник, из которого Иисус черпает Свою свободу: неповторимая близость с Богом, Которого Он звал «Авва», Который ночью брал Его от людей, а днем отдавал людям ради блага всех (Лк 4, 42; Мф 10, 35–38).

Иисус и Мария

Конечно, в жизни Иисуса была дружба с женщинами (Ин 11). Но, прежде всего, в ней была одна женщина – Дева Мария.

Начав свое общественное служение, Иисус отдаляется от Марии. Это разделение было мучительным. Она осталась одна в Назарете, может быть, принятая каким-нибудь родственником, Сын же должен был вступить на путь Своего призвания. Иногда родственники пытались приблизиться к Нему, привлеченные шедшей за Ним славой пророка. Казалось таким странным, что этот Сын скромного ремесленника говорит подобным образом и исцеляет людей! Кто-то попытался обратить внимание Иисуса на присутствие Матери, однако Он ясно дал понять, что порвал с кровными узами (Лк 8, 19–21).

Возможно, Лука придавал повторяемой им фразе «Мария слагала все это в сердце Своем» более богословское, чем психологическое, звучание. Однако она выражает один из секретов неповторимости отношений между Иисусом и Его Матерью. Он был плодом Ее чрева, но был зачат чудесным образом, после самой поразительной встречи в Ее жизни, в день, когда, уже будучи обручена с Иосифом, Она ощутила призыв к безусловному «да», к безоговорочному согласию веры. С тех пор Она жила только для Сына. Ее чистая и горячая женская любовь вся, без остатка, устремилась на Него. Ее жажда материнства проявилась с новой силой: Ее душа была охвачена огнем любви, жаркой и духовной одновременно. Один только Бог звучал в самой глубине Ее сердца, неожиданно расширившегося до неведомых горизонтов. Она почти ничего не понимала, только на опыте переживала кроткое доверие среди тьмы и неясности.

Им Обоим не нужны были слова, чтобы раствориться друг в друге. Иисусу достаточно было видеть, как Его родители каждый вечер читали «Шма Исраэль»[3], чтобы в Его сердце родилось отношение, определившее всю Его жизнь: послушание Господу Неба и земли. Он рос рядом со Своей Матерью в единении более тесном, нежели узы плоти и крови, в единстве исключительной любви к Живому Богу. Поэтому, хотя разрыв и был болезненным, Мария предпочла остаться на Своем скромном месте, когда Сын вступил на Свой окончательный путь. И в Кане, в начале пути, и в конце, на Голгофе, где Иисус должен был потребовать от Самого Себя последней жертвы и просить ее же у Матери, через принятие Его смерти, им не нужно было много слов, чтобы понять друг друга. Никогда они не были столь разделены и столь едины!

Только эти двое девственников, Иисус и Мария, могли принять и прожить участь любви – в самой теплой нежности, в самом глубоком внутреннем свете веры, в самом полном самоотречении и в самом сокровенном общении Духа. Во взаимной самоотдаче, в захватывающем превосходстве Царства, в самой близкой дружбе, в невыразимом одиночестве бытия, источник которого – лишь Сам Бог. Неудивительно, что другой девственник, евангелист Иоанн, дерзнул говорить о Матери и Сыне в терминах супружества, возвещая эсхатологическую эру нового вина, вина Завета в Духе, и новое творение водой и кровью (Ин 2, 1-12; 19, 25–37).

Неуловимый друг

Я уже слышу объяснение психоаналитиков: «Иисус не женился, потому что у Него так и осталась фиксация на Матери». После этого останется совсем немного, чтобы еще и сделать вывод, что Он был гомосексуалистом и именно поэтому выбирал Себе в спутники только мужчин. Тем более, что Он Сам делал аллюзию на подобные слухи (клевета врагов?), когда требовал права быть скопцом ради Царства. И должен был добавить: «Кто может вместить, да вместит» (Мф 19, 10–12).

Действительно, не хватало – и не хватает – другого ключа к пониманию образа жизни Иисуса. Евангелисты не размышляли о Его целомудрии впрямую, однако они сохранили для нас несравненный образ Иисуса. Как им удалось обрисовать эту неповторимую Личность? Конечно, не благодаря своим литературным дарованиям. Хотя есть черты, требующие дополнительного истолкования: чем больше читаешь Евангелия, тем больше убеждаешься в том, что пасхальная вера просто высветила и очертила первые, невыразимые и необъяснимые ощущения тех, кто лично соприкасался с Иисусом.

Например, Иисус обретает друзей – и в то же время постоянно находится в Своем внутреннем уединении. Друг Своим ученикам, простым людям, находящимся вне Закона, человек, не производящий впечатления замкнувшегося в Своей роли учителя или пророка, никогда не держащий защитную дистанцию, свойственную тем, кто испытывает трудности в общении, – напротив, Его мысли и выражающие их слова суть единое целое (какое чудо Его притчи!), а речь и действия, учение и отношения с людьми – части этого целого, – Иисус, тем не менее, – не товарищ, стоящий на одном со мной уровне, чью близость я ощущаю, беседуя на равных. В чем здесь дело? Не в отстраненности, и поэтому мы не говорим здесь о психологическом проникновении и снятии барьеров. Он всегда Тот же. Он всегда отдает Себя до самого конца. Слово и бытие в Нем образуют единство существования в действии. Иисус каждый раз являет Себя, Он прозрачен. Откуда же это неистребимое чувство, что Он пришел из другого места, что Он неуловим, что знает нас заранее, более того, что, встречаясь с Ним, мы открываем лучшее в себе самих на прежде неведомом нам уровне – наше внутреннее уединение?

Целомудрие как прообраз Царства

Он постоянно говорит, почему пребывает с нами и принимает Свои решения. Причина тому – Его принадлежность Богу-Отцу – Авве.

Несмотря на то что рассказ об Иисусе-отроке, потерянном и обретенном в Храме, отмечен всеми чертами «мидраша», ответ Иисуса родителям, упрекающим Его за непослушание, прекрасно выражает Его неизменную суть: «Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?» (Лк 2, 40–52). Иисусу необходима свобода движения, и часто он действует вопреки ожиданиям Своих близких (см. Мк 1, 35–39; 8, 14–21), особенно в решающий момент восхождения в Иерусалим, хотя и осознает, что останется непонятым (см. Мк 8, 31–33; 9, 30–32; 10, 32–34). Никто не описал так, как Иоанн, глубокое замешательство, которое вызвал Иисус в окружавших Его людях, когда четко поставил вопрос о Своем происхождении и отношениях с Отцом (см. Ин 7).

Целомудрие Иисуса принципиально отличается от аскетически-религиозного целомудрия – человеческого намерения преодолеть собственную конечность, погружаясь в переживание опыта Бесконечного Духа, посредством отказа от удовлетворения обычных человеческих нужд. В нем удивительно то, что целомудрие не только не отдаляло Его от людей, но было определяющей причиной Его любви и самоотдачи. Свидетели не раз описывают это. Иоанн говорит об этом как о внутреннем опыте (см. Ин 10).

Поэтому Царству было положено начало не только словом и спасительным действием Иисуса, но и образом Его жизни. В ней есть эсхатологический смысл, так как она знаменует собой и осуществляет окончательную власть Бога в человеческой истории. Когда однажды Его спрашивают о положении будущего человека, Иисус отвечает определенно (см. Лк 20, 34–36).

Реализация сексуальности относится к преходящей сфере человеческой личности. Целомудрие предвосхищает состояние человека будущего мира. Конечно, при условии, что оно вырастает из опыта Царства как призыв жить подобно Бессмертному Богу – Иисусу.