Христианский целибат. Величие и нищета - Страница 11

Но зачем эта харизма, не имеющая естественных предпосылок? Разве таким образом не становится очевиднее ее эсхатологическое происхождение, несистематичность Царства, свобода Духа?

Проблема отречения

Размышления, прозвучавшие в конце предыдущей главы, ставят перед нами проблему, на которой мы собираемся остановиться. Как понимать целибат: как закономерность веры, которая требует шага в пустоту? Разве это не значило бы вернуться к манихейскому представлению о религиозной (посвященной) жизни как об отказе от мира и, что еще хуже, к негативно-предвзятому восприятию сексуальности и самой человеческой любви? Можно ли обосновать целибат в нашей сосредоточенной на мирском культуре, настаивая на трансцендентном, лишенном человеческих предпосылок, выборе?

В современном гуманизме трансцендентный выбор, казалось бы, должен быть связан с самореализацией. Ясно, что человек должен научиться выбирать и, следовательно, отказываться от других возможностей. Главное, чтобы он не отказался от самого себя. Вся жизнь зависит от этого процесса постепенного самоосвобождения – признака этического совершеннолетия. Противное было бы отчуждением от самого себя.

Проблема целибата в том, что он относится к отречению, которое неизбежно порождает вопрос: могу ли я отказаться быть мужчиной или женщиной, то есть отказаться от межличностной реализации, выражающейся в любви людей разного пола, не отказавшись при этом от самого себя?

Христианство всегда оправдывало это религиозными причинами, например мудростью Креста; прибегало к классическому призыву из текстов следования за Иисусом: «отвергнись себя» (см. Мк 8, 34–36 и пар.). Разве это не доказательство того, что целибат рождается из христианства «ангельского» типа, отмеченного древним эсхатологизмом?

Две позиции

В богословской литературе мы сталкиваемся с двумя позициями: одни считают целибат самореализацией, другие основывают его на мудрости «эсхатон», то есть мудрости Креста.

В первом случае целибат становится, прежде всего, не способом бытия верующего, а способом бытия личности. Поэтому он заключается не в отказе, а в выборе пути самореализации, обладающей такой же ценностью, что и путь супружества.

Сторонники первой позиции приводят такие аргументы:

Во-первых, можно быть личностью, не пережив отношения любви в супружестве и не имея опыта половых отношений. В основе этого утверждения лежит мысль, что человеческая сексуальность есть явление не просто инстинктивное, но по самой сути связанное с человеческим намерением и могущее осуществляться самыми разнообразными путями.

Во-вторых, религиозная мотивация не является чем-то добавочным по отношению к человеческой интеграции, это – ее двигатель. Тот факт, что существуют люди, избравшие целибат по мирским причинам и полностью реализовавшие себя как личности, бесспорен.

Для тех, кто разделяет вторую позицию, целибат находит оправдание только в новизне, возникающей благодаря вере эсхатологического времени. Отказ, который он несет в себе, настолько сильно затрагивает ценности первого творения, что порождает некую бессмысленность, преодолеваемую исключительно верой. Поэтому целибат является особым знамением нового творения, рожденного Пасхой, и сам в себе не имеет никакого мирского обоснования. Только ученик, призванный разделить участь распятого Мессии, может принять и выдержать «соблазн и безумие» подобного человеческого увечья. Таким образом, приводится в действие сама мудрость Царства, тайна новой жизни и новой плодотворности, рождающихся из смерти.

Это мудрость Духа, а не плоти. Если рассматривать целибат как самореализацию, неизбежно возникает противоречие: он был бы «плотью», бесплодной, эгоистической любовью, но Бог может сделать умершую любовь лоном, рождающим жизнь, творить из ничего и воскрешать мертвых.

Оправдание мудростью Креста

На мой взгляд, следует интегрировать обе позиции, не абсолютизируя их.

а) Мы не должны забывать о факте существования нехристианского целибата. Нерелигиозная традиция (например, связанная с соображениями мирской этики) учит нас, что целибат по отношению к жизни не является выбором, который вырывает нас из мира. В этом смысле размышления над антропологическими предпосылками христианского целибата не только не представляют для него угрозы, но, наоборот, подкрепляют его. Притязания же на чисто духовное его обоснование приводят к тому, что он становится не только чем-то бесплотным, но и «подозрительным».

б) Я, со своей стороны, предпочитаю говорить об «антропологических предпосылках». Мой целибат строится не на моей самореализации. Конечно, это такой же способ бытия личности, как и всякий другой. Я должен проявлять свою любовь к людям, но если я пытаюсь реализовать себя, то любви нет. Слепота гуманизма как системы – в том, что он забывает о радикальной динамике самоосвобождения, существующей только в выходе из самого себя. Преодоление, трансценденция, самозабвение свойственны любви.

в) По крайней мере, они свойственны ей в целом, ведь драма человеческой любви рождается из противоречия: почему в этом акте, в котором я забываю о себе, все заканчивается тем, что я вновь и вновь возвращаюсь к себе? Супружеская любовь начинается с влюбленного восхищения, с влечения, сосредоточивающего меня на другом и связывающего с ним настолько, что я как бы не обладаю собственной, отдельной жизнью. Она свершается в экстазе взаимной самоотдачи, в тайне «двоих в одном». Но откуда это невыразимое чувство, что во взаимной отдаче две человеческие сущности переплетаются, стараясь достичь своей собственной законченности, пусть и в другом?

Целибат трудно обосновать не потому, что он заключается в отказе от супружеской любви, а потому, что он претендует на то, чтобы быть трансцендентной любовью, далеко превосходящей любовь супружескую, и здесь необходимо найти правильное место для религиозной традиции нехристианского целибата. Науки о человеке видят в нем отречение, отказ. Религиозная мудрость уже давно пришла к тому, что отказ – это условие более высокой и более всеобъемлющей любви. Буддийский монах, освобожденный от требований своей сексуальности, стремится разорвать обусловленность естественной ограниченности и отделить человеческий дух, открывая ему горизонты недоступной тайны, когда сознание и Бытие погружаются в безмолвие, по ту сторону всего, даже любви.

г) Однако для христианина, живущего в целибате, выше межличностной любви ничего нет. Он отказался от брака не потому, что брак – это цепи, а потому, что Бог призвал лично его к исключительной любви и близости с Собой.

Можно ли спорить с Богом, Который тебя выбирает? Здесь главное – не отказ, а следствие этого выбора.

Потому же человек, избравший целибат, никогда не отождествляет свои отношения с Богом с человеческой любовью. В силу живой связи с Откровением он прекрасно знает, что Бог всегда находится дальше, чем его потребности. Искать в своих отношениях с Богом той же полноты, что и в человеческом браке, было бы ловушкой для избравшего целибат. И это несмотря на то, что Сам Бог захотел, чтобы Его называли «мужем и возлюбленным» (см. пророческую традицию Иеремии и Иезекииля) и стал человеком в Иисусе из Назарета.

Действительно, главная проблема целибата связана не с самореализацией человека, а с неслыханным притязанием на личностную, неповторимую и всецело охватывающую любовь с Богом. Кто в силах вынести пожирающий огонь Его присутствия?

д) На этом уровне христианский целибат и в самом деле может быть оправдан только мудростью Креста.

Промысел Божий, пропущенный через себя

Кто может пуститься в эту авантюру: разделить свою тварную любовь с Абсолютной Любовью? Соблазн снова заключается не в том, что оставляешь позади себя, а в том, на что притязаешь. Мы подозрительны для мира не потому, что живем в безбрачии, а потому, что радостно и безмятежно утверждаем, что Бог остановил на нас внимание, более того, что Он отдает Себя нам лично и призывает нас посвятить себя исключительным образом Его Царству, что Он дает нам Своего Духа, чтобы мы могли быть в самом близком общении с Его Единородным Сыном. Это невероятно!