Хозяин озера (СИ) - Страница 42

– Да на кой черт мне теперь ваша дорога? – Иван воскликнул, вскочил на ноги.

– Тятя придет, его встретить надо. Рядом он уже, подождать совсем чуть-чуть осталось, – Лада улыбнулась широко, плечиками пожала и была такова, только куст разлапистый папоротника зеленого качнулся.

Потер лоб Иван, головой потряс, наваждение отгоняет. Куда водник ушел? И почему, когда воротится, встречать его надобно? Непонятно. Тем более, что к озеру возвращаться царевич не собирался. Сейчас бы согласился царевич зелье какое испить, забыть все разом, эти дни на берегу озерном.

Конь застоявшийся хозяина радостным ржанием встретил, ноги спутанные вкидывая высоко, навстречу двинулся. Освободил его Иван, в седло вскочил, пятки в бока вонзил, взвесь сухую на дороге неезженой поднял.

– Все люди такие вспыльчивые, тятя? – Ладушка за костистую руку держится, на водника глазами голубыми небесной чистоты смотрит.

– На то они и люди, милая, – улыбается хранитель. – Духи юные, к артефактам привязанные, не сильно от них отличаются. Потому и слушаются их предметы колдовские, на кровь откликаются. Пойдем домой, пора уже. Солнышко в зенит скоро войдет, жарко слишком.

– Тятя скоро придет?

Ухмыльнулся водник проказливо, лицо вмиг поменялось. Изможденность, сухость растворилась, другой облик явила: глаза разные, один – зеленый, темный, второй – синий, глубокий, озорством-предвкушением сверкают; вместо угловатой костистости текучая плавность в движениях пролилась. На одной руке из-под рукава широкого теменные узоры выступили, не густые, белесым, словно инеем, припорошены, копьями острыми кожу пронзают, вверх стремятся, на лице – шрамы наискось гладкие через всю щеку, губы задевают, чисто зверь хищный когтями отмахнулся, задел.

– Скоро, милая, скоро. Уже на подходе, поэтому и спать тебе пора, сил набираться.

Кивает девочка, цветок завядший в ручках баюкает, напевает. Подошла к стебельку сломанному, венчик сиреневый приставила, подула легонько. Закивал колокольчик, заволновался, вновь жизненных соков набрал. И стоит возле дороги пустынной, у поляны лесной, тропу заказанную охранять остался.

Мавки Янису помогали, ухаживали. Кровь смыли, рубцы маслом травяным пахучим смазали, тинной кашицей лечебной успокоили, рубашкой тонкой сверху прикрыли. Кивал озеро рассеянно водницам осторожным, не обращал на них внимания, узоры тер, размышлял напряженно. Про Ярого вспоминать себе запретил, боится озеро в уныние впасть, кругом себя виноватым чувствует, как все исправить – не знает. Не готов был прощать, много обидного в запале сказано было, друг другу упреков брошено, ан все пустым, опостылевшим теперь виделось. Боль-то река снял телесную, а душевной добавил, разворотил раны, вывернул да перцу сверху красного присыпал.

Не знал ответов, не знал пути теперь верного Янис, потому на зеркале сосредоточился, мысль на него оборотил. Нет в артефакте темени, но тревога не отпускает. Сомнения зернышко в почву добротную, жирную упало – растет, прорастает, ветвится. Если от него все идет, то на места вся мозаика хитрая встает. Коли вмешался Матвей в дела колдовские, зеркалу кровь подарил, вопрос задал, то артефакт мог взбрыкнуть, обидеться. Но темень пришла от озера, от Милого… где мог ключик заразу подцепить? Неужто и правда обида его глубока настолько была, что теменью оборотилась? Водник тоже так считал, что, мол, спровоцировал все Янис сам, обидел ключика, а потом и проход открылся спонтанно, тварей голодных миром верхним поманив. Да только есть одна пичуга серая, среди цветных малиновок этих: Мил к полнолунию уже плох был, а на Аглаю и вовсе хищник кровавый раньше напал, едва не сгубил. Что ж получается, прореху первую никто не заметил? Коли даже стражи, рыскавшие псами охотничьими, ничего в тот раз не вынюхали.

Надо бы водника расспросить, выведать тихонько, что он думает. Старый дух водный, болотами да трясиной ведает, потому часто Болотником зовут его, хранит много артефактов в топях смертельных, в бочагах глубоких, бездонных.

– А надо ли, хороший мой? – вдруг шепнуло над ухом, по плечам легкой лаской прошлось.

Вскочил Янис с постели развороченной, в стену спиной ударился, вскрикнул болезненно. Пуста опочивальня. Мавки скрылись, ушли, нет никого. По спине, по чешуйкам вдоль позвонков-камешков холодном скользнуло, мягкой прохладной лапкой погладило.

– Сам не ведаешь, какова сила твоя, озеро студеное. Не одним волосом долгим, чай, славен, м?

Сглотнул Янис, в стену вцепился, спиной прижался.

– Кто ты? – спросил неуверенно, со страхом, опаскою.

Стена крепкая, монолитная, шевельнулась. Будто кто занавеску отдернул, тронуло. Отскочил Янис, споткнулся, на кровать упал, ноги поджал. Мрамор узорчатый рябью собрался, вздохнул, на один удар сердечный силуэт показал.

– Не бойся, озеро, – смеется голос ласковый, – не обижу тебя.

– Почему не показываешься? – шепотом Янис вновь спрашивает.

– Рано еще, славный, рано. Солнышко высоко, для духов неласково. Потерпи до вечера, познакомимся, увидимся.

Вновь стена содрогнулась, с потолка водица закапала: прозрачное озеро, светлое, а капли набухают темные, густые, точно деготь вязкие. Скатились вниз, след-борозду оставили и сгинули, будто не было. Выждал Янис, с собой справился, с постели сполз бесшумно, к двери прокрался, на себя потянул пальцами непослушными. Не поддалась дверца перламутровая, не дрогнула. Василиск с той стороны заскребся, зашипел зло. К дому Янис прислушался, поманил. Молчание откликнулось, не чувствует хозяин мрамора живого, не откликается на его зов камень.

– Ярый! – в голос позвал озеро, на окно оборачиваясь – мирная картина за ним простирается, живет спокойно: водоросли колышутся, рыбки плавают. Сом старый мимо проскользнул, хвостом махнул.

На имя свое страж всегда откликался, приходил. Исправно нес службу, даже обиженным будучи – отзывался. Нынче тишина в комнате лишь сгустилась, придавила чисто периной взбитой, двойной, плотной.

– Яр? – повторил озеро неуверенно, слыша свой голос ломкий, ощущая пустоту сосущую в груди.

Нет отклика, лишь смех легкий, далекий. То ли чудится, то ли впрямь витает.

– Не зови, мой хороший, не старайся, – шепот вернулся. – Спи покудова, отдыхай.

Налились веки тяжестью, ресницы неподъемными стали. Подкосились ноги, колени подогнулись. Как был возле дверей замкнутых озеро, там на пол узорчатый осел, скорчился, коса длинная рядом легла, свернулась. Сон непреодолимый навалился, погасил сознание трепещущее, страх отодвинул, хмарь сладкую вместо него принес, укутал.

Расступилась стена в комнату, зеркало открыла. Черным-черен воздух дымный, раскатами, молниями бесшумными росчерки проскакивают, в клубок тугой свиваются, раскручиваются смерчем малым, воронкой жадной. Соткали из темноты силуэт мужской, худощавый: вместо глаз – провалы, вместо рта – дыра кривая. Руки-змеи длинные, форму меняют, извиваются, ноги – столпы прямые, подпирают, переступают тяжело. Голова неровная, плети-волосы ниже пояса свисают, вьются, рассеиваются на концах, расходятся. Походкой рваной, кособокой существо из комнаты шагнуло в опочивальню, зеркала щупальца за собой потянуло. Склонилось над Янисом спящим. Смотрит дырами пустыми, скалится, ухмыляется.

– Спи, славный, спи, – шепот струится нежный, культя дымная по косе тугой озеро гладит. – Большие планы на тебя, огромные. Маленький лучик куда богаче может отмерить силушки, нежели весь совет колдовской. Я скоро приду.

Смех неживой, морозный в стекле звоном отозвался. Рассеялся силуэт мрачный, разлетелся дымом плотным, расползся по комнате да так и замер, недвижимый.

Ждет, когда его срок настанет.

========== Навья ==========

У ворот белокаменных царевича приметили раньше, чем конь ретивый домчал. В терем гонца послали быстроногого, поперек всадника по узким улочкам успел, добежал. Весть радостную на ухо кому надо шепнул, передал. Во дворе широком челядь собралась, Гавр с Николом в сторонке стоят, Милу за руку держат, не лезут поперед. Бояре поодаль бородами качают одобрительно. Как же, вернулся блудный сынок царский. Пусть и встал на ноги Матвей, ан все же с наследником спокойнее, грызни меж родами не будет, корону делить не станут. Покой, он завсегда войны дороже. А на самом крыльце резном, в тени навеса спрятавшись, Роман стоит, руки на груди скрестивши, внимательно за всадником мрачным наблюдает.