Хозяин озера (СИ) - Страница 41

– Еще один обман, – Иван рассмеялся сам над собою, вдруг приметил реку поднимающуюся.

Шатает Ярого, еле ноги переставляет. На ходу рубашку надевает, в рукава попасть не может. Осунулся, скулы выступили, складки горькие, глубокие вокруг рта залегли. Будто не в кровати с озером лежал, а работал тяжко. Невдомек царевичу, что между духами происходит, коли силой делятся. Не знает про то человек, удивляется. Окликнуть хотел, да передумал вовремя. Руки широко раскинул Ярый, навзничь в воду упал, разошелся силуэт мужской всплесками, рябью. Вздохнул царевич, постоял недолго и в дом поплелся.

Тихо в горнице, тихо в опочивальне. В комнате Ивановой скребется кто-то, жалобно поскуливает. Приоткрыл створку опасливо царевич, отпрянул. На него фурией василиск выскочил, с ног едва не сбил, не опрокинул. Заметался, круг цельный описал, между ног юркнул, в спальню промчался. Иван следом, как привязанный, двинулся, соображая плохо, зачем и куда идет. Янис на животе вытянулся, поперек кровати раскинулся. Рука свисает безвольно, спина вся в крови, покрывало запачкано, а лице озера пустота отпечатана. Она же в глазах темных, безучастных.

– Янис? – позвал Иван испуганно.

А ну как сотворил что-то река необдуманное, непоправимое. Слабо пошевелился хозяин озерный, не ответил.

– Я не понимаю, Янис, – Иван порога не переступает, за василиском наблюдает; тот покрутился, вспрыгнул, в ногах у озера улегся, морщится от запаха крови свежей. – Почему ты его привечаешь? Ведь… ну.

Озеро привстал. Резко, будто подбросили его с углей горячих, уставился на Ивана колко, не моргает, ресницы только вздрагивают меленько.

– Вон, – холодно приказал озеро. – Моя спальня – не дом проходной. В гости тебя звал, не к себе. Услышал ли меня, царевич? Устал я от советов пустых, от упреков, от поучений. Вон поди, человек.

Вспыхнул Иван, на скулах пятна алые взялись. Отшатнулся, за порожек зацепился. Дверь хлопнула у самого носа. Подвигался Янис, скривился, хоть и ослабил Яр боль в спине, да только плетка серебряная недаром стражам да Совету давалась, слушалась. Жжет плоть духов серебро светлое, не заживает так просто рана ею нанесенная. Шрамы останутся, сгладятся не скоро, да и заживать будет долго, мучительно. Не трогает, не тревожит это озеро, не о том голова болит. Встал кое-как, защиту снял. Покудова кровь сочится свежая, покуда солнышко в зенит не поднялось, зеркало надо спросить.

Вспыхнула поверхность зеркальная, стоило капле малой на него попасть, жадно слизнула подношение, сыто замерцало, комнату отразило, скривило. Разводами растеклось, за раму выбралось. Дрожит, как лужица живая, дышит. То выгнется, то пузырем вспухнет. Янис, завороженный, кормит артефакт, руку чашей держит, по капле позволяет стекать. Вопросы задавать не спешит, да и ни к чему вслух произносить. Без того знает зеркальце, зачем хозяин пожаловал. Только не отвечает, не показывает ничего опасного. Ластится как василиск молодой, угощение выпрашивает. Вздохнул озеро глубоко, кулак сжал, по столу стукнул.

– Ну же! – сурово прикрикнул.

Замерла поверхность зеркальная, кружение остановила. Ровное зеркало, прозрачное. Яниса показывает, всего, каков есть – глаза огромные потемневшие, вязь чешуи на скулах, теменью припорошенная.

– Озеро мне покажи, – приказал Янис мрачно. – За камышом, ключа западенку, где Милый спит обычно.

Мигнуло зеркало, послушно затуманилось. Берег показало, изгиб его плавный, скос высокий, травой прикрытый. Узкий перехлест, как будто за руки травинки держатся над водой прозрачной, ледяной. Под ней водоросли колышутся, а присмотришься – не водоросли, косы зеленые, длинные, спина белая изгибается, руки тонкие колени обхватывают. Милый спит сном спокойным, на забвение похожим, как все источники спят, почивают. Не тревожит его больше темень, не снятся кошмары.

– Теперь терем царский, Матвея хочу видеть, – снова приказывает хозяин озерный, щурится гневливо.

Замешкалось зеркало немного, задумчиво посветлело. Тянется через лес, через полянки и дороги. В терем царский окошко открыло, моргнуло, отобразило, как занавески отдернуло. Стоит царь Матвей на балконе широком, упершись руками в перила резные. Вдаль смотрит пристально. Седая голова непокрытая, белее снега волосы, в глазах нет больше норова прежнего, лишь остатки упрямства да воли. Повыцвел облик царский, морщинами подернулся. Весь возраст ранее незаметный на лице проступил. В пальцах узловатых четки яхонтовые, медленно проскальзывают, щелкают, как ягоды алые. Цыган, знакомый Янису, со спины к царю подошел, руку на плечо положил тяжелую. Говорит что-то, губы шевелятся. Матвей хмурится, головой качает.

– Довольно, – отвернулся озеро. – Что у тебя человек спрашивал?

Задумалось сызнова зеркальце, потускнело. Кружение замерло, затаилось. Ждет Янис, нетерпеливо пальцами постукивает, ответа не получает. Заупрямился артефакт, аль не может. Не всегда зеркало ведает, куда сквозь него течет силушка али вопросы. Безмолвен проводник колдовской, безмолвный и безвольный.

– Потухни, – с досадой озеро приказал, поворотился.

Потянулся Янис болезненно, вспомнил про спину истерзанную, хоть и не печет больше, ан все равно надо прикрыть, дать срастись. Вышел, защиту взмахом восстановил, василиска придержал, чтоб не сунулся. Покудова стена росла, зеркало спокойным было. А как последний кристаллик на место встал, помутнел, монолитом взялся, так и засверкало агатовыми звездами, дымком плюнуло насмешливо. Радужные разводы светлые пеплом подернулись, чернотой захолонули. Раскрылись глаза теменные, моргнули. Пропало все, испарилось. Только зеркало черным осталось на сей раз, не выцвело.

Выскочил царевич из домика озерного, как волк из капкана освободившийся. Мечется, глаза бешеные, куда бежать не знает, да только все равно, лишь бы прочь, подальше. Кольцо подаренное на пальце теплеет, тяжестью наливается. Не замечает того наследник царский, как среди ветвей ивовых густых и тени вытянутой, косы седой. Запнулся царевич за корешок ивовый, чуть кубарем в воду не полетел, выругался. Воздуха побольше в грудь набрал да как закричит, горло надсаживая, злость выплескивая. Примолкли птицы, поперхнулись, ветерок в иве запутался. Мавка синеокая из воды высунулась по пояс, увидела человека невменяемого, обратно поспешно нырнула, только пузыри оставила. Уперся Иван в ствол шершавый ивы могучей, на руку покосился, озверел еще больше. Перстенек сдирать начал, до крови кожу стесывать. Не идет прочь обод плотный, не слезает. Проще палец оторвать.

– Пропади оно пропадом, – в сердцах царевич сплюнул, пояс поддернул, рубаху оправил.

Тропинку малую в лес ведущую приметил, на дом не оборотясь, зашагал решительно. Прочь, прочь отсюда. Обидно Ивану, досадно. И вроде не обманывал его никто, обещаний-то не давалось – ан скребется изнутри на душе, царапает. Глупым себя сын царский многократно назвал, пока лес проходил, не замечал как.

– Ты куда это так спешишь, Иоанн-царевич? – девочка светлоглазая на опушке стоит, платьице измявшееся поправляет, из кудели волосиков светлых цветок тянет.

– Домой, – Иван хоть и был зол сверх меры, остановился, на коленки присел.– Загостился у вашего озера.

– А,– девочка протянула, моргнула, цвет глаз на карий сменился. – Так озеро не мое, не дают поиграть. Меня, кстати, Ладой зовут-величают. Тятенька просил за тобой присмотреть, лошадку твою привести. Ты извини, но в лесу ногами проще. А вот по дорожке – на лошадке. Вон она, пасется.

Иван оглянулся и впрямь увидел, стреноженный конь его под седлом в полной сбруе, траву щиплет лениво, больше ушами стрижет настороженно.

– Спасибо тебе, Ладушка, за заботу. И отцу передай мою благодарность. Колечко снять можешь? Вернуть хотел.

Улыбается Лада, один глаз зеленью веселой подмигивает, второй фиолетовым стал.

– Зачем тебе его возвращать? – бровки светлые домиком встали, реснички похлопали. – Обратно дорогу не найдешь, от духов не защитишься. Тятенька наказал перстень носить, не снимать.