Хозяин озера (СИ) - Страница 39

Встал озеро через силу, стену от заклятья охранного освободил, в комнатку вошел осторожно, с опаскою. Ноги босые по полу ступают, холод пятки лижет. Заискрило недовольно, зашуршало, узоры колкие иголками собрались, взвились, ощетинились. Заколку из волос озеро достал, сущность свою открыл, чтоб не тревожились силы стражем оставленные. Чешуя в разводах темени быстро проступила, теплом непривычным занялась. Будто тлеет что под кожей, уголек малый греет. Сглотнул Янис со страхом, потер руки, да только без толку. Зеркало, хозяина озерного почуяв, засверкало, проснулось. Радугой по хрусталю отзывчивому засияло, рябью встрепенулось. Пичужьим сердечком малым пульсирует, вспыхивает. Прикоснулся озеро к поверхности прохладной. Все с виду в порядке, не тревожит. Чистая поверхность зеркальная Янисово лицо бледное отражает, в глазах огромных искры зажигает, темноту синюю из-под невинной зелени высвечивает. Перебирает пальцами, ногтями длинными Янис по раме простой, щербинки ощупывает, не находит ничего опасного. Ежели кровью спросить, брызгами из сосудов зеркало напоить, тогда вопрос задать – ответит, может, по-другому, а может, так и останется послушным, ласковым артефакт старинный. Страшится Янис вопроса, про плеть и вовсе старается не думать. В ушах голос Ярого звучит, эхом возвращается, взгляд его разочарованный по нервам бьет, мучает.

Вздохнул Янис глубоко, отступил от зеркала, в опочивальню вернулся, на кровать забрался, свернулся, покрывало зябко на плечи натянув. Васенька рядом калачом сдобным приютился, мурчит, как кошка человеческая, жалеет, сочувствует.

До темноты самой лежал озеро неподвижно, в пустоту перед собой глядя. Казалось ему, что голос все зовет, никак не пробьется, все имя шепчет, сочувственно что-то бормочет в самое ухо. Но слов не разобрать, да и наяву ли это? Не заметил озеро, как голос из слов отдельных колыбельную сплел, убаюкал. Забылся сном легким, нервным юноша водный, расплескал по постели волосы длинные, сам раскинулся, веки смежив.

Замерз царевич, озяб. Холод от мрамора под ним вверх полз, по позвоночнику поднимался, по телу растекался, тепло выгрызал, прогонял. Поднялся царевич, ноги разогнул, за стену схватился. На воздух пошел медленно, спину горбя по-старчески, будто плиту тяжкую на себе волок, нес.

Громыхнуло вдалеке, молнией сверкнуло за верхушками деревьев высоких, разлапистых. Лес зашумел, заворчал на грозу подступающую, недовольно загомонил на голоса разные. Потяжелел небосвод, из синего в серый оборотился, набух, нахмурился.

– Что, царевич, не спится тебе, не можется?

Иван вздрогнул, головой закрутил, не видя никого поблизости.

– На камешек посмотри, на ивушку, – смеется собеседник невидимый.

Вгляделся Иоанн, прищурился – и впрямь на валуне большом, под ветвями плакучими примостился путник знакомый в балахоне сером, пропыленном. Коса седая концом в воду свесилась, подол там же стелется. Царевич кольцо крутнул на палец вздетое, подошел.

– Ночи доброй, царский сын Иоанн, – улыбнулся водник проказливо, лицо узкое змеиное осветил. – Что опять маешься?

– Не маюсь вовсе, – Иван отпирается, не знает, что теперь говорить можно, а об чем промолчать лучше. – Гроза собирается, воздухом вышел подышать свежим.

– Вона как, – водник смеется – ухмылка лисья, оскал волчий, а глаза внимательные, настороженные. – Не бойся, без тебя все знаю. Не расскажу никому, не надо Совету знать. Сами разберетесь, образумитесь. Только ты уж, Иван, определись. Готов ли гордостью поступиться, озеро привечать, коль на другого он смотрит и всегда смотреть будет.

– Разошлись же, вижу, – упрямится царевич, серчает.

– Чай слышал поговорку – милые бранятся, только тешатся? Вот и Янис никогда от Яра не отвернется, да и тот всегда к озеру придет, стоит только пальцем поманить.

– После порки тоже?

– И после нее. Не веришь? Поспорить хочешь? Давай пари заключим, царевич: коли прав я – выполнишь одно мое желание. Коли ты прав – я твое выполню. Все честь по чести, руки пожмем, скрепим.

Опешил Иван от прыти такой, понять не может, к чему разговоры эти, к чему спор странный. На сухие пальцы длинные, за ладонь слишком узкую смотрит, все в толк взять пытается. Но чувствует за собой правоту, уверенность.

– Хорошо же, – сжал руку, скрепил спор, кольнуло в запястье Ивановом, иголка словно под кожу вошла. – Коли прав окажусь, разрешишь мне тут остаться, сколь захочу.

Птица ухнула, низко пролетела, крылом Ивана задела. Пригнулся царевич, предплечьем закрылся. А когда вновь обернулся, пустым камень стоял, серым боком из воды торчал одиноко.

– Янис? – плеча рука коснулась, из забытья очарованного озеро вытолкнула.

Колокольчик склонился над хозяином, полотном беленым одежды легкой щеку пощекотал.

– Что случилось?

– Ничего, – ключик пальцы в замок сложный, замысловатый переплел, только косточки побелели, губы кусает. – Заря скоро, ночь на исходе.

Удивился Янис, что времени не заметил, вздохнул тяжко. Василиск с постели спрыгнул мягко, вперед вышмыгнуть собрался. Колокольчик его мигом подхватил поперек живота, к себе прижал.

– Запру его, прости, если тебя защищать кинется, Ярый не сдержаться может, – ключик шепчет, с собой справиться пытается.

Не винит Яниса, боится за него.

Озеро кивнул молча, сам вышел, поднялся. Сыростью пахнет, влагой лесной душистой. Дождь ночью прошел, сгинул, капли после себя оставив крупные. Туман над водой плывет, пуховым платком ее укрывает. Едва-едва пробивается полоска на востоке, вершинами елочными прикрывается смущенно. Горят звезды на копьях синие – ручьи-стражи, все четверо, стоят охранниками по света сторонам. Шлемы безликие, гребни доспехов подняты – драться готовы, да только мишура все. Царевич понурый, виноватый у ив стоит, келпи по гриве гладит – один вожак из табуна вышел на берег, остальные по дну разбрелись. А больше и нет никого в видимости близкой. Только ветви ивовые качаются тихонько, облачко летошнее, кучерявое подозрительно близко к елке склонилось, зацепилось за верхушку, от ветра отмахивается.

Ярый лицом темен, без доспехов, только полоска кованая, в чешуях крупных пояс охватывает, сидит на корточках, руки свесил, кончиками пальцев воду задевает, рассматривает круги отстраненно. В рубахе мятой страж, встрепанный, тени на лице мечутся, переплетаются, глаза серебряные потухшие.

Хотел было Янис поздороваться, рот отрыл, но ни звука не вылетело, лишь вздох безмолвный, тяжкий. Озеро следом вздохнуло, потянулось, клин острый в небо взвился, застыл столбом каменным, переливчатым, чисто пик хрустальный. Янисъярви тунику светлую скинул, по пояс обнажился, волосы вверх поднял, под заколку убрал, упустил пару прядей. Ступить на поверхность водную не решится никак, страшно, холодит, лопатки сводит. Яр выпрямился медленно, глаз на духа озерного не поднимая, руку правую в сторону отвел. Высветилось меж пальцами, блеснуло, вспыхнуло. Язык серебряный вытянулся, плетью по воздуху свился, петлями на траву упал. Сверкает металлом расплавленным, искрами кутается, шипит хищно. Вздрогнул Янис неприкрыто, зажмурился. Знает хозяин озерный, видывал, на что способен кнут гибкий в руках реки охранной.

Уперся Янис руками в водяной столб, по запястья погрузил. Замкнула вода оковы крепкие, к месту озеро пригвоздило, замуровало. Замахнулся Яр легонько, чуть плечом повел. Взвизгнула змея серебряная, изогнулась, сверкнула да поперек спины белой узкой, напряженной легла, вензель выписала, расчертила. Вспух рубец алый, как нарисовали его. Выгнулся Янис от боли жгучей, губу закусил, стона не сдержал. Ярый дыханье пресек, судорогу видя, обождал с ударом вторым. Янис через плечо обернулся, бледный, глаза повлажнели.

– Дальше, – шепнул едва слышно, покорно.

Вдругорядь плеть взвилась, новый росчерк оставила, поверх первого, кожу не разорвав. Зашумел лес сочувственно, ветки-руки протянул, листьями замахал, стволами заскрипел. Третий внахлест пошел, кончиком острым бок лизнул, ожег. Вскрикнул Янис звонко, голову запрокинул к небу розовеющему. Капля крови клюквой спелой проступила под лопаткой взведенной, скатилась по пояснице изогнутой, впиталась в полотно белое. Наносил удары река размеренно, стараясь плеть придерживать, не давать ей размаху полного. Каждый вскрик Яниса в его груди отдавался, впивался острыми иглами, под кожу проникал. Ложились следы багровые, множились, линиями ровными, плотными. Вспухали, бугрились. На пятом ударе закричал озеро пронзительно. Плеть обласкала жарко грудь языком узким и там полосу оставила. На шестом дрогнула рука у Яра, сорвалась. Рваный рубец вышел, рассек больше нужного. На восьмом кровь хлынула, потекла ручьем сплошным, выпачкала, по ложбинке позвоночника потекла. Жжет серебро плоть юноши водного, не дает воде его оградить, рану закрыть, кровь задержать. Боль растекается, вспышками-зубьями глубоко вгрызается, держит. Птицы всполошились, повзлетали, солнце заполошно лучи выпростало, протянуло над верхушками деревьев густых. Выхватили пятачок озерный, силятся оградить, заступиться. Ноги Янису отказали, повис на руках, плечи вывернул. Мутит его от боли сильной, тошнота к горлу подкатывает, душит. Каждый след в память врезается, словно со стороны Яр видит, как кисть заносит, как плеть ходит. Внутри все обрывается, да только остановиться нельзя ему. Яниса кнутом вытягивает, себя самого изнутри рвет, наказывает. Два удара осталось, повременил Ярый, остановился.Хлыст на отлете держит, не пускает, дает надышаться, передохнуть.