Хозяин озера (СИ) - Страница 34

– Яни… – страж укоризненно тянет, на Ивана косит – меньше всего человеку хочется показывать ссору.

И так тот жадно слово каждое ловит, с лицом странным стоит, понимающим.

– Нет больше Яни, – злится озеро, Мила крепче к себе прижимая. – Не зови меня так. За воду спасибо, а больше не будет ничего между нами.

Ярый только рукой махнул.

– Мы потом поговорим, без свидетелей нежеланных. Давай Мила в дом отнесу, пусть побудет под твоим приглядом. Стражи еще раз дно посмотрят, притоки. Я открою слияние с течением моим. Тебе нужны силы.

Промолчал озеро, сам Мила на руки взял. Хрупкий ключик, маленький, ан Янис не крупнее оного. Ярый только бровью повел, Хрусталю кивнул. Отобрали ношу у хозяина, вперед его пропустили. С Иваном на бережку стража серебряного оставили. Оба друг на друга смотрят, чисто петухи бойцовые, хмурятся, к ссоре готовые.

Чаро за плечом реки возник, туманом лучистым соткался. Отвлек шепотом легким, касанием осторожным.

– На закате ждать тебя тут буду, – Ярый сказал, не обернулся. – Не бери крестов нательных, серебра не бери.

Промолвил – исчез. Чаро подмигнул царевичу, следом растворился. Осталась пара келпи удивленных, из веток выглядывающих. Конь речной мимо прошел, фыркнул, в воду нырнул с плеском. Озеро довольное зарокотало. Вмиг водица поднялась, на пядь выше стала, траву пожрала на два шага. Ряска засуетилась, отплывать начала, в камышах прятаться пытаться. У дальнего берега булькнуло, пузырями взорвалось, полопалось. Рыбки серебристые на поверхность всплыли, играют удивленно. Стоит Иван в штанах мокрых, комаров гоняет, головой трясет, знания-догадки укладывает. По всему видать, шанс царевичу показался в миру колдовском закрепиться, своим остаться. Покудова батюшка на троне, наследник может гулять. А после – разберемся как-нибудь.

Тихий смех в ветвях не расслышался ухом человеческим, не поймал взгляд платьишка белого кусочек меж завесы лиственной густой. Девочка разноглазая ножками босыми поболтала, за озером пробуждающимся, силы от притоков пьющим понаблюдала, а там и сгинула, будто не было ее.

Хрусталь Мила на перину уложил, покрывалом легким укрыл. Спит ключик, словно и не живой вовсе, только грудь слабо трепещет.

– Янис, не волнуйся, все хорошо будет, – успокаивает хозяина озерного ключ старший, у самого сердце не на месте, переживает, губы до крови накусал. – Вода прибывает, чувствуешь? Сил наберешься, со всем справишься. Мы поможем.

– Спасибо, – Янисъярви молвил глухо, за шею Хрусталя обнял, прижался крепко. – Вы сами напивайтесь, притоки расширьте. Кто знает, сколько милость Ярого продержится. Не перекрыл бы все вдругорядь. Болотом станем… не хочу вас потерять, лучше самому сгинуть.

Испугался Хрусталь пуще прежнего. Всегда Янис веселым был, всегда поддерживал, приободрял. Прорезалась тоска глухая, обреченность стылая в голосе озера печального, от нее холодом мертвенным потянуло, безысходностью темной. Целует ключ озеро жарко, к себе прижимает, пытается уверенностью поделиться, да только слезы крупные по щекам Яниса катятся. Разрыдался озеро, расплакался. Без сил на пол осел, соскользнул, лбом в мрамор уткнулся, сотрясается. Хрусталь и вовсе растерялся. Не видывал он никогда таким Яниса, не смекает, что делать-то теперь. За Ярым не побежишь, не покличешь, самому как унять, успокоить?

– Янисъярви? – на пороге царевич показался, смотрит глазами круглыми, удивленными. – Что случилось?

Ключ руками развел. Сам, мол, видишь. Нервы не железные у озера, не выдержал. Страх, переживания слезами выходят. Сообразил споро Иван, что разговорами тут не поможешь. Подхватил Яниса на руки, сам на кровать, перину пуховую уселся, его на груди пристроил, обнял, укачивает, приговаривает. Что все сладится, сдюжится, что вода светлая всем поможет. Сопротивляется озеро слабо, отталкивать пытается, но не выходит, не удается. Держит крепко человек, не пускает, надежной опорой стал, не оторвать. Хрусталь рядом мнется, не знает, куда деть себя. Тихонько вышел, дверь за собой прикрыл, в воду вернулся.

Баюкает Иван озеро, шепчет ласково, про время забыл, а как в сон Янис провалился, так и сам царевич придремал. Снится ему метель да вьюга ледяные, снег только серый, на пепел похож. Куда идти, не знает царевич, стоит, мнется на месте одном, слушает ветра завывание пустое. Вдруг мелькнуло что-то, коса длинная среди пурги завитков показалась. Отливают волосы синим, зеленым играют. Заколка белая, знакомая у корня косу перехватывает. Бросился Иван вслед Янису, да поскользнулся неловко, упал, оземь грянулся, до крови руки рассадил, нос расквасил. Обернулся озеро, глазами черными, провалами пустыми глянул, рассмеялся. От смеха жуткого и проснулся Иван, будто пером мокрым вдоль хребта провели.

Спит Янис у него на груди, сопит негромко, волосы спутались, в лицо лезут. Отвел царевич пряди мягкие, вздохнул неглубоко, разбудить боится. Пошто теперь ему жизнь прошлая, зачем забавы молодецкие, если такое чудо в руках держит, а то льнет к нему доверчиво. Авось справятся с теменью, заразой странной, сумеет выпросить Иоанн шанс единый для себя и Яниса.

Ногу тронуло, чешуями зашуршало – Васенька под боком свернулся, голову рогатую на колени Ивану уложил, глаза щурит, сон охраняет. Цепочка на шее слабо мерцает, от того взгляд василиска тусклый, не горящий. Пленочка больше не прикрывает зрачок пищалью взведенный, ан не чувствует ничего Иван, не каменеет. Милый отогрелся под покрывалом, развернулся. С другого бока к Янису подкатился, спрятал лицо, в плечо уткнулся. Кабы не руки темные, беспросветные, так и не сказать, что худое с ключиком приключилось. Спит сладко, да и только. Шевельнулся озеро, напрягся, луком тугим выгнулся, застонал глухо. Приподнялся Иван, смотрит. Темень узорчатая выше ползет, страдает Янис, брови хмурит, мечется. За стеной гул нарастать начал, будто камни кто перекатывает, валуны скидывает. Заволновалась вода, в окно заплескала. Затрещало стекло натужно, застонало, боится не удержать напора, растрескаться слезами-осколками.

– Янисъярви? – Иван озеро встряхнул легонько, разбудить попытался. – Яни?

– Не зови меня так, – пробурчал озеро недовольно, натужно, через силу глаза открывая, подняться пытаясь. – Не посмотрю, что Водник тебя одарил, прогоню.

Иван смеется, ворчанию не верит, за языком впредь следить обещает. Про себя радуется, что не спешит из рук уходить озеро, лежит, дышит тяжело, жарко.

– Кошмар приснился? – шепотом Иван спросил, рискнул – погладил Яниса по спине, косу в руке взвесил, по ладони пропустил.

– Приснился, – вздыхает юноша водный, с трудом отгоняя виденье.

В нем он в воде по пояс стоял, льдом скованный, застывший. Холод вверх карабкался, вымораживал. И тянулись по льду жилы черные, кровь по ним бежала алая, быстрая. Яниса сторонилась, шарахалась, не давала к теплу ее подобраться, напитаться. И вроде не делали с ним ничего ужасного, да только ощущение, что выжигает его изнутри холодом пугало до дрожи в коленях. Благодарен был озеро Ивану, но не сказал того вслух.

Лежали они вчетвером тихонько. Двое молчали, третий спал. Василиск вздыхал да ерзал, норовил ладонь Яниса носом подпихнуть, гладить себя заставить, будто кошка домашняя.

– Позволь рядом остаться? – Иван попросил и осекся тут же.

Отстранился, отпрянул Янис, руки царевича разжал, сел.

– Комната твоя недалече, оставайся, – хмыкнул криво и ушел в горницу.

Пока суд да дело, день на убыль перевалил. Солнышко яростно лес кусало, в воде отражалось, парило. Жители озерные, кроме ключей придонных, лучам не радовались, прятались. Пожжет солнце лютое кожу нежную, останется от мавок да огоньков одно воспоминание. Даже келпи к свету дневному привычные затаились в тине густой, носов на сушу не кажут, не бегают по поляне густотравной.

Иван покликал Колокольчика, спросил про лук давешний. Ключик принес, отдал, просил только Янису не показывать, не расстраивать. А почему – объяснить отказался. Пробовал царевич выспросить, что озеро с рекой объединяет, отмолчался и в этот раз Колокольчик, только прямо сказал не лезть в ту историю. Не затянулись, видно, раны душевные. Иван кивнул понятливо, сделал вид, что со скуки спрашивал, не важно оно ему, то знание. Ключ хмыкнул в сторону. Не слепые, чай, духи водные, чтоб человек их за нос водить пытался. Хотел было Иван в терем наведаться, да на завтра сие занятие отложил – не поспеет до заката обещанного, за водицей некого будет отправить. Потому остался на берегу сидючи, вечера поджидаючи. Ждан вынырнул, чуть лучи силой ослабли, тени длиннее стали. Василиска гладил, рыбой свежей кормил, сюсюкался. У него все царевич потихоньку и выспросил. Про Яниса да Ярого, про ссору их острую, перечную, про противостояние после. А как узнал, кто виноват, так и вовсе возмутился, воспылал негодованием. За всю жизнь свою царевич никому не обещался, свободен был во взглядах своих и поведении, потому как ни к кому сердце не тянуло, слова заветные на язык не просились. Не давал обещаний, держать не приходилось, но считал царевич, что ежели своим кого назовет, верность хранить ему или ей будет до гробовой доски. Ждан плечиками пожимает на слова Ивановы, кудрями встряхивает. Ему и без обещаний с Чаро хорошо, а нет Чаро, так еще кто найдется.