Хозяин озера (СИ) - Страница 30

Иван ругнулся грязно, вышел, дверью шумно хлопнул, чуть василиска не зашиб. Зверюшка зашипела обиженно, прыснула в сторону, в комнату приоткрытую Иванову юркнула, под кровать забилась.

– Яр… Яр… – Янис уже не говорит, выстанывает, прижимается, дразнится.

Впору камню уступить, да и у Яра все от напряжения окаменело, но держится. Не хочет таким озером пользоваться, когда хоть человека к нему пусти, только больше просить будет. Пока вся сила лишняя, от костра поглощенная, по капле перламутровой не выйдет. Тогда сон придет на смену с усталостью, а там и разум вернется к хозяину озерному. Уступи сейчас страж своему желанию, проклянет его Янис на утро, уж кто-кто, а Яр это знал, понимал. Если возьмет сейчас он названного… одно название от них и останется. Никогда Янис ему не простит. Да и сам себе Ярый чести не сделает поступком низким таким.

Но просит озеро, сам стелется под любовника. Нельзя его так оставить. Ярый вздохнул глубоко, раз, другой, третий. Прижал покрепче Яниса к перине упругой, пуховой, вниз сполз, губами обхватил. Пальцы тонкие тут же в волосы вцепились, дернули, голову ближе притянули. Вылизывает Яр кожицу тонкую, обхватывает, ласкает. Старается не мучить, скорее от тяжести избавить, дать пролиться. Головой мотает Янис, губы до крови кусает, гнется, чисто ветвь ивовая, в руках умелых.

Сколько раз его к краю заветному подводил, Яр не запомнил, не сосчитал. Губы онемели, горло саднило, да только пока Янис без сил на подушку не откинулся, едва языком ворочая от усталости и сна навалившегося, не отпускал его река, не дозволял отстраниться. У самого сознание мутится, хоть волком вой, поскуливай. Как провалился в сон озеро, Ярый себе подсобил немного, с рыком звериным простынь испачкал, на пол сполз, дышит загнанно. Ужо потешились бы, наверное, кто увидел, на что страж-река сам себя обрек.

Янис подушку к себе придвинул, подтянул, как младенец сладко свернулся на боку, спит. Румянец сходить начал, на губах улыбка легкая проявилась. Ярый не сдержался, лег рядом, обнял легонько. Сам глаза закрыл. Не интересно ему ничего, забыться река пытается. Надо бы на Мила сходить взглянуть, с человеком разобраться, весть тревожную духам сильным, ближе к законам тайным стоящим, послать. Да только… пусть его. До утра все подождет.

Луна недоуменно на костер позабытый, толком не прогоревший смотрела, изумлялась. Мавки у дна под корнями переплетенными прятались, дремать раньше времени пытались. Келпи и те в тину ушли, водицей прозрачной обернулись. Чаровник Мила в воду забрал, у берега в камнях устроил, сам рядом остался, Ирро наказав дозором озеро обходить, двое братьев, домой воротившихся, берег реки охраняют, за течением бурным присматривают. Колокольчик и Хрусталь обнялись, теплом делясь, задремали быстро. Ждан под бок Чаровнику подобрался, вздыхая тихонько. Приласкал его, приобнял ручей, в лоб поцеловал, на груди устроил.

В это же время Иван по комнате метался. Пробовал царевич у порога, перед дверью закрытой остаться, но услышал, как Янис стонет, за голову схватился, сбежал. Себя ругал, стража поносил, зубами скрипел от злобы бессильной. Обидно, тошно от мысли одной, что озеро так просил другого. Да как просил еще! Иван обмирал про себя, сердце прыгало, в дрожь бросало, по спине судорогой холодной сводило. Ревность зеленая, жгучая, в душе голову подняла, зубами ядовитыми вцепилась, терзает. Даже сражение внезапное, твари навьи, портал открытый, дымом черным заполненный, на план второй-третий отступили, не застят. Перед взором стоят картины другие, не для него писанные. Руки Янисъярви тонкие на плечах реки широких, тело его белое, изящное на фоне доспешника высокого. Голос озера жалобный, просящий и спокойствие, с которым Ярый пришлый держал, отказывал. Мечется царевич, места себе не находит. Руки заламывает, про кровь, грязь и одежду испачканную забыл начисто. Про василиска видного из-под покрывала сползшего не вспоминает. Заворчала тварюшка обиженно, лапой сапог поймала, след от когтей на коже промокшей оставила. Встрепенулся Иван, лицо растер, на ладони покосился удивленно.

– Что, Васенька, не любят тебя нынче? – с ухмылкой грустной, горькой молвил царевич, наклоняясь, на руки василиска подзывая. – А ведь помог ты нам сегодня, себя не пожалел. Пойдем… от любви да ласки не достанется нам сегодня, а вот от шкафа холодильного, может, что и допросимся.

Солнышко вешнее зорьку приветило, платком пуховым облачным вслед помахало, день на зайчик солнечный подманило. Птицы распелись, белки стрекочут, прыгают, друг за другом гоняются. Олень большеглазый к озеру подошел, воды испил, ушами постриг на шорох камышовый. Суета сует природная, людям на умиление, духам на любование.

Янис, глаз не открывая, потянулся сладко, разгоняя оцепенение сонное, муть застоялую. Замер, понял, что не один лежит. Рука крепкая смуглая, знакомая до каждой венки серебристой, пояс обвивает, к груди широкой, мерно вздымающейся, прижимает. Шею дыхание теплое овевает, ноги придавлены. И так уютно в этих объятиях, так спокойно, что и головы не надо поворачивать, чтобы выведать, кто рядом. Следом за умиротворением разум очнулся, встрепенулся. Никогда Ярый в полнолуние на озеро не приходил, никогда не пользовался его слабостью, в силе заемной пламенной не нуждаясь, зная, что Янис в эту ночь себя не помнит, власть не сознает. Выходит…

– Утро доброе, Яни, не делай выводов поспешных, – торопится Ярый молвить, руки разжимая, отстраняясь неловко. – Дозволь рассказать, что вчера было.

Поднялся Янис, волосы на бок стряхнул, да так и остался со ртом открытым, черноту разглядывая. По локти чешуя в разводах саженных, свились за ночь стрелы острые прямые в вензеля зимние, узорные.

– Что это? – голос сломался, будто льдинка хрупкая, в груди озера холод страха разлился. – Ярый?!

Вздрогнул страж-река, имя полное свое услышав, не привык до сих пор, не смирился, что иначе как Яром не кличет его озеро, а уж среди шелков опочивальни и подавно.

– Вчера ты… не помнишь, что было?

– Не помню, само собой, – Янис вздохнул, поерзал. – Сам знаешь, что в ночь полнолунную бывает. Ты зачем пришел, в обряд вмешался? Что за темнота на мне? Не было ее, разве что…

Замолчал Янис, ноготь длинный, острый по привычке закусил, нахмурился, память пытает. Ярый сам рассказывать начал. Не утаивает, как есть говорит. Про то, как позвали его ручьи, про портал да кокатрисов. Про Мила с ума сошедшего, странного. Озеро, про ключ услыхав, шею тронул, вздрогнул болезненно.

– Как он теперь?

– Не ведаю, – Ярый плечами пожал, взгляд отводит. – С тобой я остался, за ним Чаро присматривает. Скажи, лю… Яни, что-то необычное происходило? Чужие вокруг озера?

Янис покривился, поморщился.

– Не было никого пришлого, гости негаданные, окромя той твари голодной, что на Аглаю напала, не баловали.

Сполз юноша водный с постели широкой, оборачиваться себе заказал, набросил покрывало плащом длинным, широким, укутался, к окну отошел, замолчал.

– Я буду просить совет собраться, – Ярый тоже поднялся, одежду измятую оправил. – Постарайся вспомнить что-нибудь. Про человека пришлого будут спрашивать. Что он тут делает?

– Гость мой, – хозяин озерный огрызнулся, зубы показал, выщерил. – Опять запретишь? Сам, помнится, давеча говорил, коли попрошу за кого, дозволишь, пропустишь. Так вот прошу за царевича Иоанна. Пусть остается.

Ярый кулаки сжал, до боли, до крови первой, под ногтями выступившей. И рад бы разозлиться, да из него вчерашняя ночь словно силы выкачала, выпила, как из костра того синего. Пустота, апатия расширилась, обреченность в подруги взяла, за руку привела. Промолчал страж, голову опустивши, вспоминает, какими глазами их царевич вчера провожал.

– Коли хочешь ты, дозволю, – глухо, горестно река отвечает, – вреда пусть только не причинит. Если рад ты будешь, то пусть станет так. Слово мое верное!

За ручку дверную ажурную, перламутром речным украшенную, страж успел уже взяться, обернулся озеро, в спину смотрит пристально, боится спросить. Коль слово верное, отчего нарушил его? Отчего утаивал, обманывал полюбовника юного?