Холодная кровь (СИ) - Страница 40

— Ты замерз весь.

Анарад выдохнул надсадно, сжимая зубы, понимая — если не остановится сейчас, то потом уже не сможет. Агна облизала губы — догадалась обо всем. И он не мог не думать о том, что она отдавалась другому и пошла за другим, не мог это вычеркнуть, как бы того не хотелось. Анарад ненавидел себя за то, что так смотрит на нее, за это дикое желание обладать ей, ненавидел и ее за то, что она обманула.

На пороге послышался топот, княжна вздрогнула, подскакивая, а следом в дверях появился Вротислав.

— Можно хоть руки погреть? — покосившись опасливо на нож, воткнутый в косяке, княжич ухмыльнулся — догадался, что к чему.

— В округе нет никого, а все следы сразу заметает, — стряхнув с плеч снег, Вротислав прошел внутрь.

Анарад глянул на Агну, та поникла еще больше. Губы, налившиеся спелой вишней от недавнего поцелуя, блекнуть начали. И как же Анарад жаждал вновь коснуться их, кусать и пробовать на вкус снова и снова, довершить начатое: стянуть платье, вдохнуть запах ее кожи, провести по испарине между лопаток, ощутить ее бархат и упругость грудей в ладонях, запустить пальцы в мягкость волос, ведь он даже не видел ее тела.

Анарад, оторвав от нее взгляд, рывком снял с себя кожух, удаляясь на безопасное для нее расстояние, следом снял и налатник — жарко и неудобно в нем, да и теперь уже никуда отсюда не выйдут, бросил все на лавку. Оставалось надеяться, что их не спохватятся в Збрутиче до утра — не хотелось лишних разговоров да взглядов косых. Он догнал беглянку — это главное.

Вротислав молча подкинул в топку сучьев, заготовленных кем-то старательно до их прихода, выдохнул тяжело:

— Я пойду еще дров принесу, иначе околеем тут до утра, — надев шапку, подхватил топорик и незамедлительно вышел.

Горница наполнилась тишиной, только тревожил воздух треск смоляных сучьев да гудение пламени. Оставшись вновь вдвоем, Агна закуталась в платок, зябко повела плечом, хоть в сторожке и не было холодно. Она поджала губы — будто Анарад что-то обидное ей сказал, обратилась в неприступную и отчужденную княжну, отошла к лавкам, глянув из полумрака на Анарада — их глаза встретились, задержались. Агна сглотнула сухо и отвернулась совсем. Стало понятно, что подавлена чем-то, и ясно же чем!

— Значит, Воймирко каким-то образом узнал о нас? — спросил он, как только пыл поутих. Оглядел лавки, так мягко и опрятно устланные шкурами, хмыкнул: — И, если бы мы не явились, наверное, ночь была бы жаркой… — не смог он не съязвить, и сразу так гадко стало, словно кислой клюквы наелся.

Агна резко повернулась к нему, пронизала его яростным взглядом, нахмурившись, блеснули глаза, будто в обиде — волчице не понравилось, что он говорит. А каково ему должно быть, когда опоила его и сбежала с полюбовником? Такого никогда не забудешь. Проникнуть бы ей в сердце и выжечь все мысли о жреце! Пусть бы соврала и сказала, что не по своей воле это все устроила, лучше бы сказала неправду. Анарад кинул свой кожух поверх.

— О чем ты думала, когда решилась на это? Он же тебя угробит, разве ты совсем этого не понимаешь?

— Не твоя это забота, — огрызнулась в ответ. — И по себе не суди, или забыл, как ты силой увел меня из Ледницы и запер?! А если не нравится тебе то, зачем тогда за мной ходишь? Возвращайся к своей Домине… — так жгуче с размаху прозвучал ответ, словно пощечиной огрела.

Анарад не помнил, как оказался рядом, дернул ее на себя, та назад поддалась, ударившись грудью о его грудь, он прижал к себе еще плотнее. Агна запыхтела, выворачиваясь. Княжич держал крепко, всматриваясь в тонкие черты, ловя взгляд синих глаз, и тонул. Снова. Он хмыкнул горько — как же умеет так: то притягивать со страшной силой, то хлестать, словно крапивой, обжигая.

— Невыносимая. Ты такая невыносимая, Агна, — прошептал он глухо, вздрагивая.

Он не ее держал — себя, только не сильно выходило, грудь тяжело вздымалась, и дыхание в единый миг перестало быть ровным. Ее гибкое тело, прижатое к нему плотно, извивалось гибким прутом, такое жаркое, как костер, такое желанное. Она только сильнее распалялась, стоило ей оказаться в его руках, распаляя и его. Он не должен чувствовать такого упоения, он должен ее ненавидеть, и ненавидел за то, что она сделала, ненавидел и себя, что терпит это все. Ее дрожащие губы, что были так близко, неизбежно манили коснуться их. — Кто мне нужна, я уже решил,

— сказал он еще глуше, почти шипя, ощущая, как захватывает с головой тугая волна жара. — Ты теперь моей стала, нравится тебе это или нет.

Агна глаза сузила, всматриваясь внимательно.

— Зачем ты только пришел? Зачем вмешался в мою жизнь?! — голос ее сорвался на хрип.

Агна задрожала в его руках, перестала отбиваться — силы оставили ее. Теперь она дышала часто и глубоко, цепляясь за ворот рубахи Анарада, комкала его. Но даже теперь, когда уже нужно сдаться, она по-прежнему держалась неприступной. Так близка и так недоступна, пахнущая сладко до помутнения, до болезненной истомы в теле, тяжести в паху. Анарад провел ладонями по плавному изгибу спины вверх к лопаткам, видел, как дрожат в глубине синевы глаз такие знакомые далекие огоньки. Недосягаемая Агна. Невозможность дотянуться до нее, проникнуть и завладеть ею. Он может взять ее в любой миг, прямо сейчас завладеть телом, но этого для него будет слишком мало. Он хотел ее всю. Анарад выпустил. Зачем мучает ее? И себя мучает. Она думает не о нем, а о Воймирко. Беспощадная ревность прожгла дыру в груди, что дышать стало трудно.

— Я искал жреца, чтобы найти князя, — заговорил Анарад как можно спокойнее, — мне не нужна была его жизнь, но теперь я убью его.

Агна задеревенела, в глазах мелькнул и тут же просыпался серым пеплом испуг. Анарад поморщился, будто от боли, хотя, наверное, так оно и было. Вернулся к лавке, оставляя княжну, лег на тесную постель, закинув под затылок руку, закрыв глаза. Он чувствовал, как Агна все еще стояла в растерянности. Анарад приподнял веки, наблюдая сквозь ресницы, как она села, потянув на себя шкуры.

С улицы послушался громкий кашель, а в следующий миг, потоптавшись нарочито шумно у порога, будто снег обивая с сапог, вошел в избу Вротислав с охапкой дров в руках. Анарад поднялся, вызвавшись следить за огнем — ему не уснуть теперь.

Занятость немного отвлекла от мрачных мыслей, хотя нужно было подумать, что делать дальше, где искать разгадки, узлы которых еще крепче затянулись. Второй раз Воймирко не посмеет подобраться так близко, пусть только попробует!

Анарад, оторвав взгляд от иссушающего жара, посмотрел в прохладный угол, где, отвернувшись к стене и укрывшись мехами, спала Агна — маленькая упрямая лгунья, но теперь все равно его.

Анарад так и не смог уснуть, вслушиваясь в звуки, наполнявшие горницу, в почти неслышное дыхание во сне Агны, и ловил себя на том, что еще сильнее напрягает слух. Наверное, он был слишком резок в своих словах, но по-другому и не мог — эта маленькая лгунья легко пробуждала в нем гнев, и справиться с ним становилось все труднее. Ее хотелось стиснуть и задушить в объятиях, и в тоже время ласкать губами ее губы. И это противоречивое безумство терзало его всю оставшуюся ночь. Анарад старался не думать о том, что произошло здесь до его прихода, представлять, как она была счастлива остаться наедине со своим наставником, и самое скверное — он готов был это простить даже тогда, когда она защищала его, иначе он бы поступил по-другому…

Когда шел на это все, знал о ее крепкой связи со служителем, знал, что она в его руках — тряпичная кукла, которой он пользуется. Но как бы это умом ни понимал, а внутри смириться было невозможно. Анарад все думал, когда, в какой миг он изменил себе. Он хотел найти жреца, а теперь хочет вырвать Агну из его сетей.

Анарад сидел, привалившись спиной к горячей стене печи, и смотрел в темный угол сквозь ресницы, туда, где спала Агна. Ему хотелось лечь рядом с ней, согреть, утешить, и он смеялся над этим желанием. Она его предала — напоминал себе, когда это желание нестерпимо вспыхивало внутри, сжигая душу, что осыпалась холодным пеплом в какую-то пустоту. Анарад прекрасно понимал, что княжна слишком глубоко впивалась в грудь, словно раскаленный осколок, но ничего с собой поделать не мог. Хотя мог — выдрать ее из сердца, пока не поздно, пока он окончательно не стал одержим ей…