Хлеб (Оборона Царицына) - Страница 10
С продовольствием было совсем плохо. Местные советы и управы не могли справиться с твердыми ценами, – хлеб шел к спекулянтам, скупался кулаками. Отряды голодали. Штабы дивизий в отчаянии отправляли по деревням фуражиров с солью и сахаром – менять на муку и картошку. Даже «военрук завесы» сам выезжал в поезде менять у крестьян разное барахло на муку и сало.
Армейские лошади с торчащими ребрами паслись на крестьянских межах. Не хватало сапог, пушек, седел, упряжи. Все это лежало где-то по военным складам, но черт их найдет – эти склады, а и найдешь – такая начнется переписка, что уже сам черт сломит ногу…
Все же, несмотря на беспомощность и саботаж снабженческих организаций, на то, что для многих дик и непонятен был возврат кадровых офицеров, несмотря на отвращение к войне людей, просидевших четыре года в окопах, и также на то, что деревня была с головой погружена в свои дела, в борьбу бедноты с кулачьем, – начали обозначаться первые очертания костяка Красной армии.
– Вы под охраной, генерал.
– Два каких-то болвана… Они ли меня охраняют, я ли их охраняю… Анекдот!
На задней площадке последнего вагона, в поезде, идущем из Харькова в Москву, разговаривали двое военных – один в «окопной», с оборванными крючками, шинели, в солдатском картузишке с красной ленточкой, – худой, с узким, когда-то холеным, давно не бритым лицом, испорченным выражением брезгливости и преодоленного унижения. Это был генерал-майор Носович.
Другой – низенький, плотный и румяный – в хорошей бекеше и круглой шапочке, лихо – несмотря ни на какие революции – сдвинутой на ухо, – полковник гвардейской артиллерии Чебышев.
Носович, судорожно затягиваясь папиросой, со злой усмешкой рассказывал:
– Четвертого я получил от генерала Драгомирова инструкции – разыскать в Москве Савинкова, стоящего во главе «союза защиты родины и свободы», и через него связаться с добровольческой армией. Пятого я выехал из Харькова на лошадях, восьмого меня задержали красные под Белгородом… Начальник отряда Мухоперец, – недурная фамилия, – трогательно боролся с желанием расстрелять меня тут же из нагана. Я потребовал у красных, чтобы они телеграфировали в Москву в Высший военный совет, Троцкому. Разумеется, этот гусь немедленно ответил: «Со всевозможными удобствами препроводить бывшего генерал-майора Носовича в Москву…» Анекдот, доложу вам…
– Вы не находите, генерал, что вся эта мерзкая история слишком долго длится…
Носович бросил окурок в разбитое окно на убегающие рельсы. Над мартовскими грязными снегами ползли грязные тучи. Кое-где под неприглядным небом на равнине темнели убогие крыши деревенек.
– Родина. Извольте полюбоваться. Святыня! – сказал Носович. – Этот российский народец на свободе нужно завоевать так, как его завоевывал Чингиз-хан… Саботаж, мелкая подрывная работа разных социал-демократов – это только трусливые укусы. Этим их не проймешь… Нужна армия – маленькая, отлично снабженная, хорошо подобранная, способная легко маневрировать и наносить молниеносные удары… Материала – достаточно из двухсоттысячного офицерского корпуса…
– Господа офицеры предпочитают заниматься чисткой сапог на улице, – сказал Чебышев.
– Нельзя их винить, полковник. Нет знамени, нет железной руки… Почему за три месяца генералу Драгомирову удалось отправить из Харькова к генералу Каледину всего тысячу офицеров? Каледин – не знамя… И я считаю благодеянием его самоубийство… Дон нужно уметь поднять. Каледин был все же генералом старой школы, – казаки ему не доверяли… Вот – перед отъездом я говорил с генералом Красновым…
– Ну – это фрукт, знаете…
– Да, с авантюрным душком… Но – молод, полон самых обширных планов.
– Генерал Краснов делает ставку на немцев, – сказал Чебышев, зло приподняв губу над мелкими опрятными зубами. – Краснов тайно ездил к генералу Эйхгорну, в Киев… Вам это известно?
Носович промолчал. Насупился. Некоторое время глядел на убегающие рельсы. Он почувствовал утомление, – плечи опустились под скоробленной шинелью, будто на них легло все безумие последних месяцев: захват власти чернью, окончательная гибель армии, гибель личной карьеры. Этот фрукт Краснов – шикарный краснобай, любитель женщин, сочинитель-романист, легко маневрирующий политик – скорее других понял дух времени… Вместо громоздкой верности союзникам (а после Бреста эту верность снова нужно было доказывать кровью) Краснов, учитывая текущую обстановку, несомненно, сукин сын, на немецких штыках пройдет в донские атаманы.
– Что ж, – хмуро проговорил Носович, – если ему удастся сколотить казачью армию – не так уж плохо… Армия – всегда армия…
Чебышев ответил резко:
– Единственное здоровое образование – добровольческая армия. Генерал Алексеев, генерал Корнилов – это знамя. А казаки – в лучшем случае – подсобный материал… Какие у вас сведения о добровольцах?
– Последние сведения были о блестящем успехе под Лежанкой… Вот уже месяц, как восемь тысяч штыков и сабель пропали где-то в кубанских степях… Наша ближайшая задача: разыскать добровольческую армию и установить с нею связь.
– Вам придется, генерал, войти в Высший военный совет…
– Это будет нетрудно через Троцкого… Простите, полковник, но мне недостаточно ясна ваша позиция.
У Чебышева опять открылись мелкие злые зубы.
– Моя позиция? Генерал-майор Носович, во всякой другой обстановке я счел бы ваш вопрос неуместным. Официально – я еду в Москву так же, как и вы, по телеграфному вызову Троцкого… Видимо, мне предложат инспектировать артиллерию.
По приезде, прямо с вокзала, Носович отправился разыскивать штаб Троцкого. Найти какое-нибудь учреждение в Москве было до отчаяния трудно. Казалось, люди задались целью говорить неправду, путать и посылать по неправильным адресам.
Москва казалась ему кашей, без плана и порядка. Хотя прошло уже пять месяцев с октябрьского переворота, – московские обыватели плохо разбирались в конструкции советской власти: всех большевиков называли комиссарами и твердо верили, что все это питерское нашествие с автомобилями, декретами, с проходящими по Тверской – особым медленным шагом, плотно, плечо к плечу – красногвардейскими отрядами – неудобное явление это – временное, и, как жила Москва по кривым переулочкам, с азиатчиной, с купцами, хорошенькими гимназистками, с огромными текстильными фабриками, свободомыслящими чиновниками, лихачами, сплетнями, всемирно-известными актерами и ресторанами, – так, перемолов свирепых комиссаров, и будет жить, торговать, жульничать, бахвалиться, перемалывать темную деревню у ткацких станков в фабричный люд, перезваниваться колоколами старых церковок, обжитых галочьими стаями.
Поздно вечером, получив, наконец, пропуск, он добрался до Александровского вокзала, где на путях стоял поезд Троцкого. В полночь он был впущен к Троцкому и говорил с ним.
Носович спалил коробку спичек, покуда в грязном и темном переулке близ Тверской разыскал конспиративную квартиру – в небольшом домишке в глубине двора. Постучавшись особенным образом, он спросил через дверь: «Георгий дома?» Дверь приоткрылась, заслоняя свечу, появился молодой человек в очках с толстыми стеклами. «Не знаю, кажется вышел», – ответил он условным паролем. Тогда Носович вытащил из-за подкладки штанов половинку визитной карточки, разрезанной наискось. Молодой человек в очках вынул из кармана другую половинку ее и – со снисходительной усмешкой:
– Пожалуйста, генерал, – вас ждут.
Он ввел Носовича в непроветренную комнату, слабо освещенную настольной лампой. Навстречу с дивана поднялся лысоватый, с прядью жидких волос – на лоб, невзрачный мужчина среднего роста, в желтых крагах, сухой, вежливый – Борис Викторович Савинков, бывший эсер, переживший славу террориста и писателя и теперь, с опустошенным мозгом, с опустошенным сердцем, продававший самого себя за призрак власти.
Он находился здесь, в Москве, конспиративно – представителем добровольческой армии, хотя отлично понимал, что при серьезном успехе добровольцы его же первого и повесят. С годами и неудачами в нем накопилось достаточно много презрения к людям. Ленина он считал хитрецом и не верил ни одному его слову. При виде рабочих демонстраций его тошнило. Восемь тысяч свирепо настроенных, готовых на любые лишения, добровольцев под командой Корнилова – «льва с ослиной головой» – представлялись ему недурным началом. Снова в его распоряжении оказалась власть, деньги и, главное, то восхитительное состояние любования собой, которое было ему нужнее всего.