Государевы конюхи - Страница 233

— Из старых, стало быть, запасов? — поворачивая джерид то так, то этак, рассеянно спросил Башмаков и вдруг, почти не целясь, запустил им в дверь. Попал ровнехонько в щель меж досками — и острия не повредил, и ловкость свою проявил.

— Я, твоя милость, сразу заподозрил, что злодей наш — не простой человек, — выступил вперед Богдаш. — Простой — как? Он все больше кистенем! А коли нож из-за угла метать, так он и хлебным ножом метнет, и каким попало. Ведь нож мечешь и не знаешь, вернется ли. А тут злодею, видать, все равно было — у него таких-то игрушек полны сундуки…

— Раньше джериды к ножнам тонкими шнурками крепились, — возразил Семейка.

— Все три или четыре, сколько в джиде было. Метнешь, не долетит — обратно притянешь.

Башмаков еще раз оглядел черенки.

— Твоя правда, Семен. Вон колечки. Да только шнурка, чтобы злодея притянуть, я не вижу.

— Со шнурком кидать — это еще уметь надобно, — объяснил Семейка. — Вот он, злодей-то, и отвязал.

— Или удаль молодецкую показывал — мол, мне, как распалюсь, ни черта не жаль! — высказал свое мнение Богдаш, который, видать, и сам был таков.

— Будет вам, — прервал эти изыскания Башмаков. — Стало быть, побег Даниле не приснился. И устроил тот побег человек, который тут, на Москве, объявился и вокруг воровских денег вертится. Придется докапываться… Семен, поедешь в Казань?

— Как твоя милость прикажет, — отвечал Семейка.

— Кого с собой возьмешь?

— А Озорного. Мы с ним навычны в паре-то работать.

— Сегодня отдыхайте, завтра утром будьте в Коломенском, я вам к воеводе грамоту дам. Грамоту-то вы ему передайте, да и сами не зевайте.

— А мы в посаде послоняемся, разведаем, — сказал Тимофей. — Вон Семейка по-татарски еще не разучился, я тоже кое-что разумею, напоим кого следует, языки развяжутся…

И замолчал, чуть наклонив голову, чуть вытянув вперед шею, чуть приоткрыв рот, что, вместе взятое, составляло целый вопрос: дьяк, а дьяк, денег-то нам на это дельце дашь или за свои нужных людей поить придется?

Башмаков усмехнулся.

— Горазды вы все на государевы деньги разгуляться…

— Так служба ж такая! — воскликнул Тимофей, вложив в свои слова едва ль не клятву на кресте: да коли великому государю надобно, и до поросячьего визгу напьемся, себя не пожалеем!

— В Коломенском деньги получите. Узнать вам надлежит вот что. Кого те налетчики увели из подземной тюрьмы. За что те люди в узилище сели. Попадались ли ранее. Был ли до того такой налет на тюрьму. Это — первое. Второе…

Башмаков достал кошель, вынул завернутые в бумажку деньги.

— Это — воровские, тратить не вздумайте, — предупредил он. — Те самые, что вы на мертвом теле нашли. Докопайтесь, ходят ли такие деньги в Казани. Коли найдете там подобное, сличите. А ежели доберетесь, откуда в Казань воровские деньги идут, то за наградой не постою.

Семейка принял сверточек, сунул за пазуху.

— А вы, Богдан с Данилой, докопайтесь мне, кто таков покойный Бахтияр, что это за Бахтияр такой и кому он служил. Молчи, Богдан, сам знаю — дело непростое. Однако, молодцы, коли он меня перед смертью поминал — стало, это мое дельце… Что еще разобрали?

— Говорил невнятно, только и поняли, что твою милость зовет, да еще — «мышь», не то «мысь», «ядра» и «коло», — доложил Богдан. — «Мышь» — либо от Беклемишевской башни, либо «Мытный двор» не смог выговорить, что за «ядра» — одному Богу ведомо.

— А подобрали меж Водовзводной и Благовещенской… — Башмаков задумался. — Кремлевских нищих опросить…

— Опросили, твоя милость, — доложил Тимофей. — За своего не признали.

— Что ж за Бахтияр такой? Ну-ка, еще раз про него расскажите, с самого начала!

Рассказывать доверили Даниле — он Бахтияра от собак спасал и единственный с ним говорил. Данила выложил все, что помнил, особо подчеркнув нерусскую внешность и осведомленность Бахтияра.

Башмаков выслушал, хмыкнул, покачал головой.

— Следит кто-то за Приказом тайных дел, видать, ждет от нас пакости, — сказал он. — И для того был Бахтияр нанят. Иное мне на ум не приходит. Ну, не станем из пустого в порожнее переливать. Вас, Тимофей с Семеном, жду в Коломенском. Вы, Богдан с Данилой, отоспитесь — и за дело. В Конюшенный приказ я про вас напишу. Ну, с Богом.

Конюхи поклонились, безмолвно отвечая своим поклоном: все поняли, твоя милость, готовы потрудиться. Башмаков первым вышел из помещения, конюхи — следом, и расстались они без единого слова.

— В дорогу, стало быть, — сказал Тимофей. — И то! Застоялись Ворон с Лихим. А коли одвуконь — так надобно еще по бахмату взять. Я бы Балабана взял, он конь старый, да с ним и горя не знаешь, его и на ночь хоть не привязывай, никуда не денется, и ученый — незнакомой травы в пасть не возьмет.

— Я Буянку возьму, — решил Семейка. — Его уже к дороге приучать пора. А с опытными конями пойдет — у них и поучится. Заодно и поглядим, какова ему цена. Так, свет?

— Да еще сходим сегодня в храм Божий, молебен отслужить велим, свечки поставим.

— Тоже дело.

Пока Данила ездил в Хорошево, Тимофей побывал в Конюшенном приказе, договорился насчет сбруи. Сейчас следовало забрать ее, увязать в тюки, погрузить на телегу и отправить в Коломенское. Этим занялись Богдан и Данила, а Тимофей и Семейка стали собираться в путь — сходили в баню (ту, где трудилась сбежавшая в Соликамск Авдотьица), приготовили дорожные мешки. И, наконец, дошло дело до молебна.

С храмом конюхам повезло — в трех шагах от Аргамачьих конюшен, прямо в Боровицких воротах была устроена церковь Рождества Иоанна Предтечи, там и батюшка уже был свой, понятливый. И еще кое-что, молодым конюхам любезное…

Был в этом храме образ святого мученика Уара, написанный, говорят, по обету царицы Марьи Нагой и в меру роста сыночка ее, царевича Димитрия, во младенчестве. Московские матери с бабушками, искренне полагая, что убиенный царевич, родившийся в день памяти святого Уара, имеет чудотворную и целительскую силу, что ни день — приходили к литургии с грудными болящими младенцами. При подножии образа лежал камень четырехгранный, длиной в аршин, поставленный для того, чтобы удобнее к образу губами приложиться. Так на него повадились во время молебна младенцев класть, из-за чего порой и шум подымался, потому что поделить аршинный камень на двоих или на троих — задача неразрешимая.

Редко какая женка приходила одна, неся младенца. Обычно с ней были еще сестра, или подружка, или сенная девка, или кто-то из комнатных женщин, а то и целая свита. Ради этого женского общества стоило, оторвавшись от дел, лишний раз заглянуть в храм, благо бежать недалеко. С иной перемигнуться, а с иной и знакомство свести…

Обсуждая, какое продовольствие брать в дорогу, да еще устремившись к храму, Семейка и

Тимофей проскочили вперед, Богдаш и Данила оказались вдвоем.

— Искать следов, стало быть, придется… Давай-ка припоминать, где мы этого горемыку от собак спасали, — сказал Богдаш, хотя он тут был вовсе ни при чем, а узнал про спасение, уже когда чуть ли не к Пречистенским воротам подъехали.

— Почем мне знать? — буркнул Данила.

Он тогда впервые побывал в Хорошеве, впервые проехал Звенигородской дорогой и понятия не имел, какие улицы с переулками, какие ворота и храмы стояли в той части Москвы, ведь это был уже даже не Белый город, а Земляной город, и там у парня никогда никаких дел не водилось.

— Экий ты!.. — Богдаш, обладавший прекрасной памятью на приметы местности, никогда не мог взять в толк, как можно без такой памяти обходиться. — Ну, выехали из Хорошева, потом — верст пять лугами да полями. Или шесть, кто их считал? Там по левую руку Ваганьковская слобода — так?

— Может, и так.

— Что ж тебя твоя зазноба не научила? — напоказ удивился Богдаш. — В Ваганькове скоморохи селились, там народ тешили, кто хотел их к себе позвать, там и искал.

— Да когда ж это было?! — возмутился Данила. — Еще при покойном государе! Она, поди, и не помнит.

— Она-то помнит, — уверенно ответил Богдаш. — Она девка на возрасте, должна помнить.