Горячее лето (Преображение России - 11) - Страница 19

Алексеев совершенно успокоенно и даже благодарно, как показалось Брусилову, кивнул раза два ему головой и перевел ожидающие глаза на Куропаткина. Тот понял, что после заявления Брусилова ему необходимо выступить снова, что Брусилов поставил его в неловкое положение. И он заговорил, стараясь все же избегать какой-нибудь определенности:

– Разумеется, если только от меня не будут требовать успеха во что бы то ни стало, то наступать могут и вверенные мне войска. Наступать хотя бы для того, чтобы создать затруднительное положение для противника в смысле свободного распоряжения резервами, когда будут развивать свой удар армии Западного фронта.

Пришлось сказать несколько слов в том же духе и Эверту:

– Это совсем другая постановка вопроса, когда требование непременного успеха, притом успеха крупного, решающего чуть ли не всю кампанию, снимается и остается просто наступательное действие, а там уж что выйдет, то выйдет. При таких условиях, конечно, свою долю пользы общему делу может принести и вверенный мне фронт.

– В таком случае, как полагаете, можете ли вы быть готовы к наступлению в первые же дни, как позволит это установившаяся погода, – скажем, к середине мая? – быстро спросил его Алексеев.

– К половине мая? – переспросил Эверт, поглядев при этом на Куропаткина. – К половине мая, пожалуй, да. Думаю, что смогу подготовиться.

– А вы, Алексей Николаевич? – так же быстро атаковал Алексеев ученика Куроки.

– К половине мая? – счел нужным повторить и тот. – То есть, через шесть недель? – он посмотрел вопросительно на Эверта и ответил: – Думаю, что это достаточный срок.

– Отлично! Очень хорошо! – заметно повеселел Алексеев. – Вас, Алексей Алексеевич, не спрашиваю, – добавил он.

– Да, разумеется, я постараюсь подготовить свой фронт к середине мая, – сказал Брусилов, взглянув при этом на царя.

Царь снова затяжно и судорожно зевал.

Так как подошло время завтрака, то совещание было прервано, хотя оно должно было рассмотреть и обсудить много еще вопросов более мелкого характера – по части снабжения войск продовольствием, оборудования медицинской помощи, бань и прочего, приобретающего теперь немалое значение, раз наступление в мае было решено.

Завтракать все были приглашены в дом к царю.

На охране всей ставки числилось полторы тысячи человек, но, конечно, особо тщательно охранялся дом, в котором жил царь, когда приезжал в ставку. На отдельных площадках около дома размещены были пулеметы для защиты от цеппелинов.

Дом этот был двухэтажный. Там были и парные наружные часовые, и казаки-конвойцы внутри, и лакеи, и скороход – лицо немалых полномочий. Кроме того, весь дом был наполнен лицами царской свиты, начиная с неизбежного «генерала-от-кувакерии» Воейкова, гофмаршала князя Долгорукова и других свитских генералов и кончая флигель-адъютантами. Фредерикс появился несколько позже вместе с начальником конвоя графом Граббе и флаг-капитаном адмиралом Ниловым.

Зал был не слишком обширен и небогато убран: белые обои, недорогие портьеры, бронзовая люстра, рояль, портреты отца и матери царя в багетовых овальных рамах и стулья вдоль стен.

Здесь царь здоровался с теми, кого не видал в этот день, потом, пригласив движением головы ближайших к нему в столовую, первым вошел в отворенную перед ним настежь изнутри дверь.

Гофмаршал Долгоруков, со списком царских гостей в руках, указал каждому его место за большим столом. Брусилов невольно улыбнулся, глядя, с какой серьезностью он это проделывал, и представляя в то же время, сколько пришлось ему ломать голову, кого куда посадить, чтобы соблюсти и общие правила, – визави царя, например, всегда садился граф Фредерикс, – и примениться к обстоятельствам такого экстренного случая, как сбор в ставке главнокомандующих фронтами и их начальников штабов.

Рядом с царем были посажены – по одну сторону – великий князь Сергей Михайлович, по другую – Алексеев. Рядом с Фредериксом – Иванов и Куропаткин. На них двоих пришлось смотреть во время завтрака Брусилову, так как он сидел рядом с Алексеевым, и потому завтрак в ставке очень живо напомнил ему обед в салон-вагоне Иванова: как там, так и здесь Иванов сидел обиженно молча.

Так же молчалив был он, впрочем, и на совещании, но там случилось Брусилову поймать обращенный к нему тяжелый, не то презрительный, не то ненавидящий взгляд: это было как раз в то время, когда он говорил о возможности наступления.

Брусилов понимал, конечно, что ничего сложного не происходит теперь в темной душе этого старого бородача: только тяжкое оскорбление, нанесенное ему тем, что он, считавший себя незаменимым, заменен своим бывшим подчиненным. Даже Фредерикс, по-видимому, понимал, что к нему лучше не обращаться с разговорами, и говорил только с Куропаткиным.

Перед каждым завтракавшим стояли серебряные стопки для вин, причем вина были в серебряных же кувшинах, – однако этим и ограничивалась вся роскошь царского стола в ставке: на войне, как на войне.

Умилительно было наблюдать, как Фредерикс и Куропаткин, оба – старые царедворцы, стремились превзойти друг друга в изысканной угодливости, но Брусилов, которому Куропаткин последних лет был не вполне известен, с интересом наблюдая его, не мог не заметить, что и тот наблюдает его довольно пристально.

После завтрака Куропаткин неожиданно для Брусилова подошел к нему, взял его за локоть, отвел в сторону и заговорил пониженным голосом:

– Послушайте, Алексей Алексеевич, – я в полном недоумении был, когда вы говорили, что можете наступать!

– В недоумении? – повторил тоже недоуменно Брусилов. – Почему же именно, Алексей Николаевич? Да, я вполне могу наступать на своем фронте, – тут никакой решительно натяжки нет.

– Вы можете?.. Впрочем, если даже вы думаете, что можете, то ведь это заставило и меня тоже сказать, что и я могу, а между тем я вполне убежден, что наступление наше окончится провалом.

Маленький старик-полководец, говоря это, совсем потерял всю свою недавнюю приторность: он казался теперь необычайно серьезен.

– Провалом или успехом, – этого мы с вами не можем знать наперед, Алексей Николаевич, – столь же серьезно сказал Брусилов. – Наконец, роль вашего фронта, насколько я понял, будет вспомогательная, а главная выпадет на долю Западного.

– Западного? – Куропаткин быстро оглянулся, ища глазами Эверта, и продолжал почти шепотом: – Западный, кажется, доказал уже, что наступать он не способен. Каких же еще нужно доказательств, если его мартовская операция для вас неубедительна? Я чрезвычайно сожалею, что не был осведомлен заранее о ваших взглядах на этот предмет. Мне кажется, я мог бы поколебать вас в этом решении вашем, если бы знал о нем. Генерал Эверт тоже изумлен, – я успел перекинуться с ним двумя словами. Однако, мне думается, еще не поздно заявить о том, что вы… как бы это выразиться… переоценили возможности своего фронта и недооценили нашей общей бедности в снаряжении. Вот вы же говорили, что у нас очень мало аэропланов. Да, да, конечно, до смешного мало сравнительно с немцами! Как же мы можем надеяться на успех, когда мы – слепые, а они – зрячие? Они о нас будут знать решительно все в то время, как мы о них ничего! Какой же успех мы можем иметь, – не понимаю.

– Успех зависит от очень многих причин, – сказал Брусилов, – а самое главное, от того, как будут вести себя войска.

– Вот видите! – подхватил Куропаткин. – Как будут вести себя войска? Отвратительно будут они себя вести, ниже всякой критики будут себя вести, – вот как!.. Алексей Алексеевич, прошу вас выслушать мой совет, – переменил он тон на вкрадчивый и сладкий. – Совещание еще не закончилось. Поднимите этот вопрос снова под предлогом внести в него ясность!

– Поднять вопрос снова? Зачем? – удивился Брусилов. – Чтобы его перерешили?

– Разумеется! Разумеется, именно за этим!

– Нет, Алексей Николаевич, этого я не сделаю, – твердо сказал Брусилов, и Куропаткин потемнел и начал смотреть на него с сожалением.