Горе побежденному - Страница 10

На этом месте моя дорогая и ужасная Вальтрауд прерывает мой рассказ и задает мне вопрос: если капитан Бонбон был таким бездушным негодяем, почему он просто не сбросил меня за борт, получив сто дублонов? Ответ, по-моему, заключается в том, что бо́льшая часть человечества не принадлежит ни к разряду святых, ни к разряду преступников. Бонбон, естественно, оказался отъявленным подлецом, алчущим наживы не меньше, чем гусеница древоточца – свежего ствола. Но моряки «Пальмарина» отличались от своего капитана и не были пиратами. Морской мир со всей его суровостью имел свои понятия о справедливости, и были низости, которых даже Бонбон не мог себе позволить на глазах у команды. На самом деле по прошествии времени я понял со всей очевидностью, что Бонбон, назначив мне жестокое наказание «тремя ведрами», спас мне жизнь. Морякам стало жаль меня, и поэтому они предупредили меня об опасности, благодаря чему мне удалось смыться с «Пальмарина» целым и невредимым. Могу вас заверить, что, ступив на землю, я бросился наутек и ни разу не обернулся.

Как я выяснил немного позже, Порт-Ройал был вторым по значению городом Южной Каролины, но мне он показался просто большим и пестрым рыбацким поселком. Повсюду воняло тухлой рыбой, а над крышами летали чайки, сотни отвратительных чаек, которые возмущенно кричали. Стоило путнику покинуть песчаный берег моря, как он оказывался на уродливых улочках, где ему приходилось месить грязь, потому что о мостовых тут, видимо, и не слыхивали. Но мне ничего другого не оставалось, как двигаться вперед.

Согласно моим первым впечатлениям, все в Америке было новым и временным. История еще не добралась до этого континента, и доказательством тому служило отсутствие каменных строений. Стены и крыши всех без исключения зданий – домов, складов и контор – были построены из грубо отесанных тонких досок. Но, пока я бродил по улицам Порт-Ройала, больше всего меня поразили люди, которые встречались мне на пути. Половина прохожих были белыми, но попадалось и немало негров, к тому же я заметил еще весьма странных личностей: их кожу нельзя было назвать ни белой, ни черной, она казалась смуглой, как у цыган. Одежду им заменяли грубые, потертые одеяла, которые они носили на манер плащей, а их парикмахеры, вне всякого сомнения, не отличались большим умом: все волосы этих людей они собирали на макушке в большой округлый пучок, какой в Европе не стала бы носить ни одна старуха. Это были, само собой разумеется, индейцы, но Суви-молодец, впервые ступивший на американскую землю, этого знать не мог.

«Что за странное место», – сказал я себе и еще несколько часов просто бесцельно бродил по городку, пытаясь совладать с усталостью и забыть все несчастья моего путешествия через океан. Все было внове для моих глаз, носа и ушей. Сама суть всех предметов казалась мне иной, а запахи моря и свежеструганных досок смешивались в моих ноздрях.

Но уже после полудня я не знал, чем мне заняться. Даже новые впечатления в конце концов нас утомляют. Вы должны войти в мое положение: я – человек без гроша за душой, лишившийся недавно половины лица, – только что ступил на землю нового континента после того, как пережил страшную драму: мой город захватил враг, моя страна отдана неприятелю, а моя жена и мой сын мертвы. Я заметил какую-то таверну, зашел туда и напился вдрабадан, а потом, когда с меня потребовали плату, стал с ними яростно препираться, как это делают смертельно пьяные, и посоветовал им обратиться со своим счетом к английскому правительству или – еще лучше – чтобы все они без исключения шли в жопу: и хозяин этого заведения, и его посетители, и их королева, и все их вонючие острова, и вся земля Англии, и все ее небеса, раз уж англичане продали мою страну, Каталонию, во время переговоров в Утрехте, обменяв свободы каталонцев на такую мерзость и пакость, как монополия на ловлю трески у берегов Ньюфаундленда, несмотря на предварительный договор, заключенный между каталонским и английским правительствами, а принимая во внимание тот факт, что подобный обман, нарушение правил вежливости и коварство на всех языках называются предательством, я попросил их заткнуться и налить мне еще стакан, и это была совершенно ничтожная услуга, которой эти проклятые английские выродки могли загладить свою вину перед несчастным каталонским бродягой по имени Марти Сувирия, также известным как Суви-молодец или даже Суви-Длинноног.

(Как тебе это последнее предложение, моя дорогая и ужасная Вальтрауд? Оно кажется тебе слишком длинным? Тебе оно не по душе? Нет? Тогда оставь его как есть, наверняка оно хорошо звучит. Но только не пиши, что потом меня поколотили палками по ребрам и по голове, как весной выбивают матрасы, после чего вытащили на улицу и продолжили лупить. И если бы не патруль Гвардии Порядка, проходивший мимо, меня бы так искрошили, что моими останками можно было бы кормить кур.)

На самом деле Порт-Ройал был столь же мал, сколь непривычен к преступлениям и скандалам, и поэтому там не было даже приличной тюремной камеры. Меня отвели в самое обычное двухэтажное строение, похожее на хлев или на кузницу. На западной стене этого хлева имелась шаткая наружная лестница, поднимавшаяся на второй этаж, где складировали всякое добро и перебравших пьянчуг. Туда меня и доставили, и должен признаться, что стражи порядка Южной Каролины оказались гораздо милосерднее, чем их каталонские коллеги: на каждый тумак от солдат Гвардии Порядка в Барселоне пришлось бы по четыре удара прикладом – просто чтобы напомнить, кто в городе хозяин.

Мое временное пристанище оказалось не чем иным, как складским помещением, построенным, как и все здания здесь, из грубых досок, где, кроме моей персоны, ничего и никого не было. Когда меня задержали, весь хмель разом улетучился, потому что ничего хорошего будущее мне не предвещало. Я не знал, чего ждать от судьбы, но, по крайней мере, ждать мне пришлось недолго.

Дверь вдруг распахнулась, и в проеме показался какой-то толстый и краснолицый тип, чей военный мундир был такого же алого цвета, как его надутые щеки. Они казались твердыми и шершавыми, словно выточенными из пемзы, а их красноватый оттенок выдавал большого любителя выпивки. От посетителя жутко несло жевательным табаком и жареным мясом. Передвигался сей персонаж на мощных кабаньих ногах, втиснутых в лосины, а сапоги его выглядели так основательно, словно их сделали для того, чтобы одним пинком отправить Гибралтарскую скалу в Пиренейские горы. Его сопровождали еще два типа, такие грубые с виду, что – поверьте моему слову – их бы не приняли в свою команду даже самые матерые пираты Карибского моря. Ну и ну. Неужели в Порт-Ройале не нашлось других служителей порядка?

Краснолицый тип двинулся на меня, топая сапогами так, что с пола поднималась пыль, а потом ткнул в мою сторону хлыстом и тоном довольного добычей охотника заорал своим товарищам:

– Смотрите, какого куренка мы поймали! Настоящего шпиона этих лягушатников!

Поскольку мои познания в области английского языка были весьма ограниченны, я подумал, что ослышался, и переспросил:

– Шпиона? Это вы обо мне, сеньор?

– Французы всегда хотели вернуть себе Каролину, hein! Но мы им этого не позволим! А сейчас в Порт-Ройале бросил якорь один из их кораблей, который мы, естественно, арестовали по обвинению в контрабанде. И что же эти петухи затеяли первым делом? Заслали в наш лагерь шпиона! Так слушай, парень, у меня для тебя дурные новости: ты попал в лапы Джорджа Чикена, hein![11]

Очень скоро мне стало ясно, что гортанное и тупое восклицание «hein!», которым он заканчивал большинство фраз, являлось отличительной чертой этого грубияна.