Головы Стефани (Прямой рейс к Аллаху) - Страница 22

— Я в этом не сомневаюсь. Они делают всё, чтобы замять это дело.

— А если это была провокация? Если за эти преступления ответственны противники нового режима, агенты-провокаторы? Из вашего письма следует, что все жертвы как бы случайно принадлежали к этническому меньшинству, шахирам… Их казнь можно преподнести как доказательство того, что хасаниты, которых у нас порой называют «вновь прибывшими», вот таким вот отвратительным образом избавляются от бывших хозяев страны…

Стефани смотрела на него с удивлением.

— У вас и вправду политический склад ума, — сказала она.

В ее голосе не было ни следа подозрительности, но Руссо спросил себя, не слишком ли он торопит события.

— Как я вам уже говорил, я получил образование в Соединенных Штатах, а если там чему и учат, так это политике.

Было шесть часов, и улочка окрашивалась в тот розовый цвет, который заходящее солнце дарует в моменты нежности. Это был час, когда женщины шли к колодцу и десятками скапливались вокруг крана, из которого непрерывно текла вода, на углу между мечетью и медресе. У каждого бедуина было ружье, которое являлось неотъемлемой частью мужского костюма. Караваны верблюдов шли к большим воротам на другой стороне площади, а спешащие деловые люди мчались на такси-мотоциклах, обнимая руками водителя. Прошествовала процессия из двадцати ребятишек с плакатами, и хотя Стефани не могла их прочесть, она достаточно поездила, чтобы догадаться: надписи прославляют демократию и аграрную реформу.

Руссо как раз излагал ей историю Хаддана, выражая твердую надежду на то, что строгие библейские нравы выживут при переменах; вдруг он заметил на лице Стефани выражение страха. Ее глаза расширились, губы слегка приоткрылись, она крайне внимательно за чем-то наблюдала… Он хотел было обернуться в ту сторону, но она коснулась его руки.

— Не смотрите…

— В чем дело?

— Снова тот человек… Он повсюду ходит за мной… Вы, наверное, думаете…

В ее голосе появились звенящие нотки, и Руссо машинально пожал ей руку. Повелитель пустыни вряд ли бы позволил себе такой жест, но он как-никак три года прожил в Соединенных Штатах…

— Да нет же, я вам верю…

— Теперь вы можете взглянуть… Вон там…

На мужчине была куртка цвета хаки с короткими рукавами, широкие местные шаровары и сандалии. Светлые, подстриженные коротким ежиком волосы и шея такой же толщины, что и голова, — было не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Лицо было плоским, как если бы его черты едва уцелели после встречи с дорожным катком. Он облокотился о стену и демонстративно ни на что не смотрел…

— Так, вы сейчас расстанетесь со мной и медленно двинетесь в сторону гостиницы. Вы ведь живете в «Метрополе»?

— Да.

— Ждите меня в холле.

— Что вы собираетесь делать?

— Наведу справки.

Они оба встали, и Руссо поднес руку к губам и к сердцу, как и подобало в этих краях. Случалось, он ловил себя с поличным на комедиантстве и упрекал за то удовольствие, которое испытывал, когда ему доводилось играть роль, особенно хорошо подходившую к его внешности. Сомнения не было: ему это нравилось.

Стефани протянула ему руку и поймала себя на том, что задумчиво смотрит на великолепную голову всадника пустыни. Ей почти захотелось увезти ее с собой в Соединенные Штаты.

Она рассмеялась. Этовозвращалось…

— Извините меня. Я впервые смеюсь с тех самых пор… Мне гораздо лучше…

Она медленно двинулась в сторону «Метрополя». Никакой влюбленности, все дело в местном колорите. Она умела восхищаться красотой всюду, где ее находила, и не было никаких причин не восхищаться ею в мужчине. Да и вообще, кожа у нее на лице и на щеках продолжала шелушиться и не все ссадины зажили. В таком виде она вряд ли может кому-то понравиться, да ей и не хотелось нравиться. Конечно, после всего пережитого ее нервы были в ужасном состоянии, а именно в такие моменты женщины часто бросаются в объятия незнакомца. Она, слава Богу, еще до такого не дошла.

Руссо наблюдал за человеком.

Тот почти тотчас же пошел следом за Стефани.

Руссо выждал какое-то время, бросил на стол несколько рахдови поднялся.

Власти заверили его в своем содействии, так что можно было не стесняться…

Он выбрал момент, когда человек проходил мимо одной из лавок.

Ее дверь была широко раскрыта.

О таких подвигах позднее рассказывают внукам, сидя в углу у камина с трубкой во рту. Руссо нацелился и ударил незнакомца в печень, одновременно толкнув его внутрь лавки. Это был удар, прозванный агентами «baby food», [44]никто не знал в точности почему.

Соглядатай, наполовину потеряв сознание, повалился в помещение и остался лежать ничком, стараясь не шевелиться. Руссо поставил ступню ему на затылок, и теперь достаточно было легкого движения ногой, чтобы шейные позвонки хрустнули.

Лавка была погружена в приятную прохладу. На полках смешивались гладкость и узорчатость, скромность и великолепие разноцветных тканей: хлопка, шелка, бархата, парчи и кашемира. Превратившись в статуи, продавец и покупатель так и остались стоять около куска парчи, который торговец держал в руках, и который, похоже, был предметом бурных дискуссий. Лишившись дара речи, они уставились на Руссо, с еще раскрытыми на последних слогах ртами.

Первым ожил хозяин заведения. Это был очень тучный молодой человек, одетый в подобие бежевой джелабы, [45]с афганской феской хасанитов на кудрявой голове. Он ринулся к двери с ловкостью толстяков, хоть и неуклюжих, но с детства привыкших убегать.

Это был не самый подходящий момент разбираться с каким-нибудь низшим звеном полиции. Руссо чуть сильнее надавил ногой на затылок, что вызвало в светловолосой голове под его туфлей легкое преломление сознания. Затем он только-только успел поймать торговца за руку.

— Сохраняйте спокойствие, сударь. Продолжайте свою дискуссию. Дела есть дела.

— Nicht verstehen, [46]— произнес славный толстяк по-немецки, по одному ему известным причинам.

— Тогда я вам сейчас объясню. Смотрите…

Покупатель, который до этого стоял без движения, прижимая к сердцу великолепный кусок алой парчи, выбрал этот момент, чтобы покинуть место действия. Испустив горестный крик, он метнулся к двери. Руссо перехватил его на лету. Стукнул он его не очень сильно — из уважения к мирному населению — но тот, по-видимому, был чувствительной натурой; он потерял сознание, больше от страха, чем от удара. Руссо обернулся к торговцу.

— Вы понимаете, что я имею в виду?

Лавочник внезапно сделал открытие:

— Я говорю по-английски, — произнес он.

— Да уж, непростой вы человек, — сказал ему Руссо. — Зайдите за прилавок и сидите там спокойно.

Торговец послушался. По ходу дальнейшей операции Руссо временами видел его наполненные ужасом глаза над куском персикового шелка.

Он запер дверь и вернулся как раз вовремя, чтобы помешать плоскоголовому что-либо предпринять. К тому уже вернулось сознание, и его правая рука ползла вдоль бедра к карману. Руссо безо всякого зазрения совести пнул его ногой в морду.

И тут же похвалил сам себя за правильные действия. Ибо у него больше не оставалось никаких сомнений относительно того, почему этот человек шел за Стефани.

Содержимое его карманов было весьма поучительно. Помимо метательного ножа — рукоятка была утяжелена для баланса — в кармане также имелась неизбежная «беретта». За последние пятнадцать лет эта компания в двадцать раз увеличила объем продаж и годовой оборот, а ее продукция стала столь же распространенной, как зубная щетка.

Руссо закурил, затянулся и тут же потушил сигарету. Он больше не отойдет от малышки ни на шаг. И он проследит за тем, чтобы она оказалась на борту первого же вылетающего из страны самолета. Специального самолета, если потребуется.