Голос призрака - Страница 8

– Ага, теперь нам придется выслушать хвалу добродетелям Святого Дэвида. Я знаю, что ты его любишь некоторым образом…

– Конечно, я люблю его! Он интересен, вежлив, надежен, нежен…

Ты случайно не занялась ли сравнением? Кажется, у Шекспира где-то говорится о неразумности сравнений. Ты должна помнить это место. Если нет, спроси у эрудита Дэвида.

– Не смей насмехаться над братом!

Он более…

– Достойный?

– То самое слово!

– И как оно уместно. Я начинаю думать, что ты благосклоннее к нему, чем это мне может понравиться.

Ты случайно не ревнуешь ли к брату?

– Мог бы… в известных обстоятельствах. Как и он, без сомнения, ко мне.

– Не думаю, что он когда-либо стремился походить на тебя!

– А ты думаешь, я когда либо стремился походить на него?

– Нет.

Вы – две совершенно различные натуры. Иногда мне кажется, что на свете не существует двух людей, более отличающихся друг от друга, чем вы.

– Ну, хватит о нем. Поговорим о тебе, милая Клодина!

Я знаю, что ты небезразлична ко мне.

Я нравлюсь тебе, не так ли? Тебе было очень по нраву, когда я вошел в ту комнату, выкурил старушку Блэккет и стал целовать тебя… Правда, ты надела на себя маску благовоспитанной юной леди: «Не прикасайтесь ко мне, сэр!»– что на самом деле означало: «Я хочу еще… и еще…».

Я побагровела от унижения:

– Ты слишком многое предполагаешь!

– Я слишком многое открываю из того, что ты предпочитаешь скрывать. Думаешь, сможешь утаить от меня правду? Я знаю женщин.

– Уж это-то я поняла.

– Моя милая девочка, не захочешь же ты получить неопытного любовника?! Тебе нужен знаток, умелый проводник через врата рая… Ах, Клодина, для нас с тобой наступило бы чудесное время!

Ну же, скажи «да»! Мы объявим о нашей помолвке на званом обеде. Это то, чего они все хотят. И через пару-другую недель поженимся. Куда бы нам отправиться на медовый месяц? Что ты скажешь насчет Венеции? Романтические ночи на каналах… Мы плывем, а гондольеры поют серенады… Как тебе это нравится?

– Согласна, декорации идеальны. Единственное, против чего я возражаю, что моим партнером в спектакле был бы ты.

– Злая!

– Ты сам напросился.

– И каков ответ? – Нет!

– Мы переменим его на «да».

– Каким образом?

Он пристально посмотрел на меня. Выражение его лица изменилось, и линия плотно сжатых губ вызвала во мне легкую тревогу.

– У меня есть способы… и средства, – сказал он.

– И раздутое мнение о себе.

Я резко отвернулась. Он меня завораживал, и я боролась с желанием спешиться и очутиться с ним лицом к лицу. Я знала, что это было бы опасно. Под легкой шутливостью скрывалась беспощадная решимость. Все это очень напоминало мне его отца. Говорят, что мужчины желают иметь сыновей, потому что хотят видеть в них свое воплощение. Ну что ж, Дикон воспроизвел себя в Джонатане.

Я направилась галопом через поле. Впереди было море. В этот день оно было грязно-серым, с оттенком коричневого там, где гребни волн разбивались о песок. В воздухе резко пахло водорослями. Прошлой ночью был шторм. Ощущая огромное радостное возбуждение, я неслась вперед, пустив лошадь по самой кромке воды.

Джонатан скакал на своем тяжелом жеребце, не отставая от меня. Он смеялся – такой же веселый и возбужденный, как и я.

Мы проехали так с милю, когда я натянула поводья. Он был рядом со мной. Брызги прибоя увлажнили его брови, и они блестели; глаза горели тем голубым пламенем, которое я так жаждала видеть. И передо мной внезапно возникло видение Венеции, гондол и итальянских серенад. В этот момент я готова была сказать: «Да, Джонатан. Это ты. Я знаю, с тобой будет не просто. Покоя не будет. Но ты – тот, кто мне нужен».

В конце концов, когда тебе семнадцать, не думаешь о жизненном благополучии. Больше привлекают волнения, приключения, веселье и даже неизвестность.

Я повернула лошадь и сказала:

– Домой!

А ну, наперегонки!

И мы снова поскакали вдоль пляжа. Джонатан держался бок о бок, но я знала, что он только выжидал момент, чтобы обогнать меня. Ему во что бы то ни стало нужно было показать мне, что он всегда побеждает.

В отдалении я заметила всадников и почти тотчас распознала в них Шарло и Луи-Шарля.

– Посмотри-ка, кто там! – крикнула я.

– Нам их не надо. Давай вернемся и повторим нашу скачку.

Но я позвала:

– Шарло!

Мой брат помахал нам рукой. Мы подъехали к ним легким галопом, и я тотчас увидела, что Шарло сильно расстроен.

– Вы слышали новость? – спросил он.

– Новость? – переспросили мы с Джонатаном в один голос.

– Вижу, что не слышали. Они убили его… кровожадные псы… Моn Dieu, если бы я был там… Как бы я хотел быть там!

Как бы…

– В чем дело? – спросил Джонатан. – Кто убит и кем?

– Король Франции, – сказал Шарло. – Во Франции нет больше короля…

Я закрыла глаза. Мне вспомнились рассказы моего дедушки о королевском дворе, о короле, которого обвиняли во множестве вещей, за которые он не был ответствен. Но ярче всего мне представилась толпа, которая смотрит, как король поднимается по ступеням гильотины и кладет голову под нож.

Даже Джонатан посерьезнел. Он сказал:

– Этого следовало ожидать…

– Я никогда не верил, что они зайдут так далеко, – сказал Шарло. – Но теперь это произошло. Эта подлая чернь…

Они повернули историю Франции.

Шарло был глубоко взволнован. В этот момент он был похож на своего деда, а также на отца. Те оба были патриоты. Сердцем Шарло был во Франции, с роялистами. Он всегда хотел быть там, участвовать в безнадежном сражении за монархию. Теперь, когда король был мертв – казнен, как обыкновенный преступник на ужасной гильотине, – он хотел этого сильнее, чем раньше.

Луи-Шарль взглянул на Джонатана с почти извиняющимся видом.

– Видите ли, – сказал он, как если бы от него требовали объяснения, – Франция – наша родина… Он был наш король.

Мы возвращались домой все вместе, молча, подавленные, печалясь о погибшем режиме, скорбя по человеку, который заплатил такую цену за грехи тех, кто ушел из жизни до него.

Новость распространилась в Эверсли. За обедом единственной темой разговора была казнь французского короля.

Дикон сказал, что ему понадобится съездить в Лондон, взяв с собой Джонатана. Он полагал, что при дворе будет объявлен траур.

– Всех правителей должен ужаснуть тот факт, что с одним из них обошлись, как с обыкновенным преступником, – заметил Дэвид.

– Но его гибель не была такой уж неожиданностью.

– Я никогда не верил, что это может случиться, – горячо возразил Шарло, – как бы ни укрепились революционеры.

Дикон сказал:

– Это было неизбежно. После того как королю не удалось бежать и присоединиться к эмигрантам, он был обречен.

Если бы он смог соединиться с ними, революция быстро бы закончилась. А ведь он мог сбежать с такой легкостью! Вот вам пример неумелости, доходящей до идиотизма! Путешествовать с такой пышностью! Парадная карета… Королева, изображавшая гувернантку… Как будто Марию-Антуанетту можно было принять за кого-нибудь, кроме как за Марию-Антуанетту! Это все было бы смешно, если б не было так трагично. Только представьте себе эту громоздкую и очень-очень роскошную карету, въезжающую в маленький городишко Варенн, и неизбежные вопросы: «Кто эти визитеры? Кто эта дама, выдающая себя за гувернантку? Попробуйте отгадать!

Ну и загадка!»!

– Это была отважная попытка, – сказал Шарло.

– Отвага мало что значит, когда ее спутником является глупость, – сурово произнес Дикон.

Шарло погрузился в мрачное раздумье. Я никогда не подозревала, насколько глубоко он переживал эти события.

Дикон был в курсе всех событий. Мы могли только гадать, почему он проводит столько времени в Лондоне и при дворе. Вроде он был другом премьер-министра Питта, но в то же время в прекрасных отношениях с Чарльзом Джеймсом Фоксом и принцем Уэльским.