Год жизни - Страница 20

Алексей остановил на полпути вилку с куском мяса, перестал жевать, медленно отодвинул сковородку, не отрывая глаз от жены.

— Чего ты на меня уставился?

— Что ты говоришь, Зоя? Ты отдаешь себе отчет в своих словах? Какая дикость! Да я буду ничтожеством, ползучим приспособленцем, а не коммунистом, если стану молчать о безобразиях из опасения за свою драгоцен-

ную персону! Заткнуть себе рот, превратиться в молчальника? Ну уж, извини. Для этого нужно быть не человеком, а тряпкой!

— Вот-вот. Ты всегда думаешь только о себе, лишь бы все шло по-твоему. А о жене тебе и горюшка мало. Эгоист!

Алексей часто задышал. Упрек оскорбил его вдвойне: своей незаслуженностью — о Зое он всегда заботился больше, чем о себе,— и тем, что от него требовали насиловать свои убеждения.

— Подличать я не намерен. И запрещаю тебе говорить на эту тему.

— Подумаешь! «Запрещаю». Ужасно я испугалась твоего запрета. Нет, буду говорить, буду! Карась-идеалист!

— Замолчи! — Алексей вскочил, сжимая кулаки.— Или я тебя...

— Что? — вызывающе сощурилась Зоя.— Ударишь? Бить будешь? Ну, бей, бей! Ты же сильнее меня!

Зоя тоже вскочила, подбоченилась и стала посреди комнаты. Краска гнева покрыла ее поднятое красивое лицо, и вся она стала неузнаваемой, чужой, непохожей на ту Зою, которую всегда знал и любил Алексей.

Шатров бросился к вешалке, сорвал с нее свой полушубок, шапку и, не попадая в рукава, выскочил на крыльцо.

Идя скорыми шагами на участок, Алексей мысленно повторял все сказанное женой и поражался. Нет, это не слепая запальчивость, не беспричинная раздражительность бездетной женщины! Это система взглядов на жизнь! Впервые Зоя высказалась так откровенно, до конца. Но ведь о многом подобном она говорила и раньше! Только он старался не вдумываться в ее слова, отмахивался от ее выводов.

Споткнувшись о вмерзший камень, Шатров зашипел от боли, поджал в валенке ушибленные пальцы, пошел медленнее.

Ну, а сам он? Хорош, нечего сказать... За десять минут до того, как вскочить со сжатыми кулаками, он целовал и ласкал Зою. Положим, он никогда не ударил бы ее, слабую женщину. Это так же подло, как ударить ребенка. Но ведь он близок был к тому, чтобы наброситься на Зою, жену, самого родного и близкого человека! Выходит, в

нем самом сидит бешеный зверь? И он не владеет собой? Какое же тогда право он имеет судить Зою? И так ли еще она виновата? Ну сорвалась, ну наговорила глупостей, разожгла в запале и себя и его. Чего не наговорит человек в азарте? А теперь, может быть, уже сидит и плачет, раскаивается в своих словах...

Разобраться — что он ей дал в жизни? Никогда они не жили в большом городе; никогда Зоя не могла одеться, как ей хочется, вволю походить по театрам, танцевальным залам, в гости, наконец. А ведь она еще совсем молода! И теперь завез ее в глушь, на край света. Вдобавок у него хоть живое дело в руках, интересная работа, а ей чем заняться? Поневоле начнешь беситься, вымещать на муже досаду, хоть и чувствуешь — несправедливо, сама виновата во многом.

Шатров еще замедлил шаг. В памяти всплыло воспоминание из далекого прошлого. У калитки, устало опустив натруженные руки, стоит его мать. Она зовет сына, просит не уезжать сегодня, погостить у нее еще хоть неделю, хотя бы три дня! Неужто нельзя отложить отъезд?

Голос матери дрожит и прерывается. Рыдания теснят сердце и у Алексея. Но, сдерживая слезы, ничего не видя перед собой, он медленно уходит все дальше. Ему хочется бегом вернуться к матери, упасть перед ней в пыль, покрыть поцелуями ее родные руки... Но какое-то злое, мучительное упрямство толкает его все дальше. И вот уже не слышен слабый тоскующий голос матери, скрывается за поворотом ее бесконечно дорогая, согбенная горем фигурка...

Сколько лет прошло с тех пор! Давно закрылись навек добрые глаза матери, похолодели теплые ласковые руки. Но всегда с прежней силой Алексей чувствует нестерпимую боль, которую он причинил тогда сердцу матери. И ничем не исправить, не вернуть сделанного. Поздно! Что, если эту боль испытывает сейчас Зоя? Уж не вернуться ли, не помириться ли с ней?..

3

Дымный факел то разгорался, озаряя кровавым светом слоистые стенки забоя с вкрапленными в них окатанными голышами, то начинал гаснуть. Тьма подступала вплотную, обволакивала бурильщика.

Лаврухин сидел неподалеку, пригорюнясь, на большой глыбе мерзлой породы. Накануне он проиграл в карты больше двухсот рублей. Денег не хватило. Пришлось расплачиваться электрическими лампочками — ходовой валютой на прииске. Потом Лаврухин выпил свою «нормочку» — пятьсот граммов водки — и теперь чувствовал себя прескверно. Чертовски трещала голова. Болело все тело. Остро покалывало в боку. С завистью следил начальник шахты за бурильщиком: без всякого видимого усилия, словно играя, Неделя вскидывал пудовый перфоратор, и бур входил в мерзлоту, как в сливочное масло.

«Везет же людям,— горестно размышлял Лаврухин.— Бугаиное здоровье, сила — как у слона. Страви такому литр водки — его и не качнет. А тут и выпил всего ничего, а голову совсем разломило. Хоть обручи нагоняй. Нет, надо бросать пить. А то подохнешь так безо времени. Но как не выпить на дурничку, если подносят? Галган-то душа человек! Не успеешь хлопнуть стакан, бац — второй наливает. С ним дружбу водить есть расчет».

Внезапно толстый шланг, по которому шел сжатый воздух, затрепетал и вяло повис. Оборвался грохот перфоратора. Неделя обернул раздосадованное лицо к Лаврухину, обмахнулся пыльным рукавом.

— Воздуху нет, товарищ начальник. Компрессор остановили, не иначе. Надо вам подняться на-гора, посмотреть, в чем дело. Смеются они там, что ли? Через полчаса взрывник придет.

— Чудак ты, Неделя,— назидательно возразил Лаврухин, устраиваясь поудобнее на глыбе,— ну чего я пойду? Стоять над душой у человека? Компрессорщик и сам знает, что воздух нужен. А раз остановил, значит, какая-то поломка. Наладит машину и пустит. Надо иметь выдержку.

Железная логика начальника участка не произвела ожидаемого впечатления. Бурильщик поднялся, со вздохом стряхнул каменную пыль со складок брезентовой куртки.

— Разве вас дождешься... Придется самому топать.

— Но-но, не дерзи руководству!

— Ат, с таким руководством...

Неделя добавил несколько таких популярных слов, что у Лаврухина мгновенно прекратилось колотье в боку. Он выпрямился во весь свой маленький рост, чтобы как следует отчитать дерзкого, но тот был уже далеко. С недовольным ворчанием Неделя протискивал свое большое тело в узком проходе между покрытой инеем стенкой штрека и недавно установленным конвейером. Аккумуляторная лампочка на меховой шапке бурильщика бросала вперед слабый кружок света. В этом прыгающем кружке из темноты выступали толстые стальные рычаги, желоба конвейера. Мигнул огонек в соседней лаве. Там тоже было тихо — перфоратор умолк.

Подниматься по деревянным лестницам Неделе приходилось осторожно. Тесный вертикальный ходок не был рассчитан на его плечи. Особенно доставалось Неделе на переходах с одной лестницы на другую. Он с облегчением перевел дух, когда увидел над собой квадратик пасмурного зимнего неба. Пахнуло свежим морозным воздухом.

Компрессор действительно стоял. Машинист безмятежно покуривал, обхватив колени.

— У тебя совесть есть? Ты ж всю цикличность гробишь!

Машинист неторопливо затянулся, бросил окурок, тщательно затоптал его и тогда только ответил:

— У меня-то есть, а вот у наших электриков на месте совести хвост вырос. Виляют им и туда и сюда, ничего толком не добьешься...

Выяснилось, что электростанция прииска отключила весь участок. Остановился один генератор. Когда дадут ток — неизвестно. «Ищем замыкание. Найдем — подключим вас».

Неделя недоверчиво выслушал машиниста и потянулся к трубке телефона, чтобы позвонить начальнику участка, но не успел. Низенькая дверь с визгом отворилась, и в клубах морозного тумана появился Шатров.

— Алексей Степаныч,— обрадовался Неделя,— вот кстати-то! Мы ведь стоим. Воздуху черт мае.