Год веселых речек - Страница 10

Ему тогда было двенадцать лет, а братишка и в школу еще не ходил. Отца убили на войне, жилось трудно, надо было зарабатывать на пропитание. Он любил верблюдов, главное — ездить на них, и нанялся подпаском к старику пастуху Мергену. Между прочим, невзрачный старичок Мерген был поэтом в душе и настоящим музыкантом. Гонят они стадо на пастбище, солнце всходит, тишина кругом, а он играет на туйдуке. Протяжная чистая песня течет-переливается. Туйдук — это дудка из камыша. Для Тагана и сейчас нет ничего милее туйдука, слышного далеко в степи. Сядут на возвышении, чтобы видеть все стадо, и старик рассказывает мальчику волшебные и героические сказки — голова кружится!

— Впрочем, раз уж я исповедуюсь, — продолжал Таган, — то скажу вам: пасти верблюдов — дело для мальчишки не менее сложное, чем для нас плотины строить. Не хотят ложиться, когда их надо седлать, убегают от своих колодцев к чужим. А еще попадают в песчаные бури.

Как-то пригнали стадо к колодцу, Мерген в те дни хворал и еле ноги волочил. Он выпил настоя трав, лег под кустом саксаула и заснул. Таган оглядел стадо и заметил, что нет одного верблюжонка. Взбежал на гребень бархана — нет нигде! А завфермой у них вредный был, и без того штрафовал Мергена за всякую мелочь. Плохо дело, подумал Таган. Пошел искать. А было это в июле, и время близилось к полудню. Идет. Дальше, дальше от колодца. Ветер подул, барханы закурились, сразу потемнело и начало хлестать песком по лицу. Мальчишке бы вернуться, но его сшибло ветром. Встал, не знает теперь, в какую сторону идти. Солнца не видно, небо опустилось низко-низко. Пробежал шагов двадцать, и опять его сбило с ног. Таган знал, что такие бури погребают в песках целые караваны верблюдов вместе с погонщиками. Глядит на ближайший бархан, а бархан к нему ползет. Папаху с головы сорвало, страшно: как бы и самого не унесло. Уцепиться не за что, кругом ни кустика — ничего, кроме песка и ветра. И душно, почти невозможно дышать. Песок набился в рот, в глаза. Потом подпасок все пытался представить себе, сколько это длилось: часа полтора или меньше?..

— Ну и как же вы? — поторопила Ольга, заметив, что он остановился и молчит.

— Выбрал место потише, прикрыл халатом голову, лег ничком и опять подумал о верблюжонке, — досказывает Таган, закуривая папиросу, — как мечется он один среди барханов, ищет спасенья, а ветер его валит с ног. Только бы меня не засыпало, думаю, а уж я его найду, обязательно.

К счастью, буран стих. Да ветер замел все следы, где теперь искать верблюжонка? Таган выбрал направление по солнцу. Но он так устал, что еле мог двигаться. Подбадривал себя: «Иди, иди, не останавливайся!» Хватило сил дойти лишь до крайней цепи барханов, а там, изнуренный жаждой, упал на песчаном гребне, за которым уже начиналась глинистая равнина. И последнее, что сохранилось в сознании: будто стоит рядом верблюжонок и головой потряхивает; недоуздок из сыромятной кожи болтается у него на шее, Таган хочет схватить за конец и не может дотянуться… Это уже бред.

К вечеру Мерген и другие пастухи нашли Тагана с помощью собак, но он не слышал ни лая овчарок, ни того, как подняли и отнесли его в селение.

— А верблюжонок? Так и пропал? — живо спросила Ольга.

— Он оказался умнее мальчишки, — самокритично закончил рассказчик свою историю. — Он почуял приближение бури и, когда понесло его ветром, прибился к чужому табуну.

— Бедный, бедный верблюжонок! — сказала Ольга и пристально посмотрела на Тагана. Ей вдруг захотелось погладить его пышные волосы, но она не посмела. — Ой, кто-то идет. Должно быть, за вами, Таган.

Полем торопливо шла девушка, чем-то озабоченная. Когда она приблизилась к подножью холма, Таган привстал и весело крикнул:

— Айнабат, куда спешишь?

Девушка вздрогнула, увидев их на вершине холма.

— Какая все же красавица! — тихо сказала Ольга. — Я еще вчера залюбовалась ею.

Айнабат между тем взлетела на холм и, остановившись перед ними, засмущалась так, что Ольга невольно взяла девушку за руку и потянула к себе.

— Посидите с нами.

— Да некогда, — отказалась Айнабат и все-таки робко присела. — Мне еще переодеться надо…

— Подумаешь, какая занятая: дети плачут, тесто уходит! — поддразнил ее Таган. — Ну, как вы там воюете с поливами? Я обещал помочь, но, знаешь, и завтра, кажется, не выберусь в вашу бригаду.

— Скандалим из-за щитков, из-за трубок, — отвечала девушка. — С формой щитков ничего не ясно. Я иду сейчас к кузнецу.

— О, великолепно! — воскликнул Таган, чему-то радуясь. — И мы сегодня там, за каналом, целый день занимались такими вещами. Знаешь что, Айнабат: я вам завтра дам чертежи щитков, — предложил он.

— Есть! Ловлю на слове: завтра. Не обманешь?

Какая хватка у этой девчонки и как он ее мало знает.

— Ты ведь почти героиня, а уж таких-то грех обманывать нам, простым смертным, — неловко пошутил он.

— Ну тебя. Лучше вот скажи, а то сегодня мы с братом и с Чарыяром спорили: разве от джара новый канал не пойдет мимо фермы? — У этой Айнабат всяческие деловые вопросы на кончике языка, и так ловко научилась она вытягивать из человека что ей надо.

— Мимо фермы? Позволь, позволь… Сейчас уточним, — почти как школьник, заторопился Таган, посматривая вокруг — нет ли где прутика; затем сунул руку под халат, раскинутый на земле, и вытащил чуть блеснувший кинжал. Ольга вскинула брови.

— Откуда это? Да он фокусник! Минуту назад был несчастным пастушком — и сразу превратился в атамана разбойников.

— Не знаю, разбойник ли я, — заважничал Таган, — но если вас кто-нибудь обидит, мой кинжал к вашим услугам.

— Он же не твой, а дедушкин! — с забавной наивностью выпалила Айнабат.

— Ах, дитя! Уж и похвастаться не даст. Кто тебя за язык тянет! — прикрикнул на нее Таган и стал чертить кинжалом на земле и объяснять, куда пойдут от джара каналы. Ольга поймала себя на том, что слушает его со всем вниманием, на какое способна. А почему бы и нет, ведь орошение тесно связано с ее работой в экспедиции. Еще полгода назад, в Москве, думала она, бесконечно далекими и чуждыми казались ей все эти среднеазиатские арыки, и вообще не было ей дела ни до каких там Кумыш-Тепе. А жизнь изменила все. И с этой черноглазой колхозницей уже есть общие интересы. Как хорошо, что ее, Ольгу, вытащили сюда и она увидела мать, дедушку Сувхана и Айнабат. Ого, какими восторженными глазами Айнабат глядит на Тагана. Уж не влюблена ли? А может, и Таган?.. Ведь туркмены, говорят, женятся на молоденьких, а ей лет восемнадцать. Она о чем-то тревожится, трогает его за рукав.

— Постой-ка. Слышишь голос?.. Вас ищут. — И, не дождавшись их, Айнабат проворно сбежала с холма.

— Просто очаровательная! — сказала Ольга.

— Да, да, — как-то рассеянно согласился Таган. — Я задачки за нее решал… Как жаль, что вы уезжаете. Еще бы денек… — без всякой связи прибавил он.

— Не могу. Мне надо было сегодня вечером закончить подсчеты по экспедиции. Теперь уж хоть бы утром.

У ворот ждал грузовик. Вошли в дом. На подоконнике горела лампа; только что проснувшийся Каратаев читал газеты. Откуда-то из сумерек неслышно выступила Джемал-эдже и молча глядела на сына и гостью. С минуту длилось неловкое молчание.

— А давайте-ка чай пить, эй, народ! — стал шумно приглашать Каратаев. — Спешить тоже иногда вредно, — почему-то заключил он. — Чай, чай, нельзя обижать хозяев.

За столом Ольга непринужденно переговаривалась то с Каратаевым, то с Таганом. Джемал-эдже сидела поодаль к думала: «Сын на нее смотрит, как Мурад смотрел на меня. Уедут, и останемся мы со свекром и внуков не будем нянчить. А я-то надеялась: невестка при мне… Конечно, можно увязаться с ними, я ужилась бы с русской, отец с матерью у нее хорошие; но нельзя же свекра бросить, а в город он не поедет: делать ему нечего в городе. И дня без дела не проживет, заскучает, станет ворчать да ругаться и помрет, не доживет веку…» Она с неспокойной грустью наблюдала Тагана, Ольгу, потом немного успокоилась, подумав, что девушка не виновата, если пришлась по душе ее сыну. Пусть уж будет то, что бог пошлет.