Friedrich - Страница 6

Разговор снова оборвался. Мне было тяжело разговаривать с ним, я каждый раз ждал, что он вот-вот обвинит меня в том, что я бросил их с матерью, когда он был еще ребенком. Но Матвей молчал, более того, он был вполне дружелюбен, словно мы с ним только что познакомились, хотя я точно знал, что он что-то обо мне помнил. А с другой стороны, то, что я о нем знал когда-то, теперь совершенно не имело смысла – за прошедшие пятнадцать лет он изменился сильнее, чем я. При этом меня не покидало ощущение, что он может помнить больше, чем кажется на первый взгляд – у меня ведь тоже сохранились какие-то воспоминания из детства, пусть неясные, но важные и теплые воспоминания. Какие-то яркие открытия, которые я сделал еще в раннем детстве. Например, я совершенно ничего не помню о своем пребывании в детском саду, и вместе с тем, я точно помню, что туда ходил. Со временем эти воспоминания сгладились, и теперь уже трудно сказать точно, что из всех этих воспоминаний было правдой, а что мне только приснилось. Также и тут, я смотрел на Матвея и пытался понять, что он помнит обо мне. Помнит ли он, что я был его крестным? Помнит ли, как я читал ему книги на ночь? Вопросов было больше, чем ответов, и от этого становилось тревожнее на душе. Я, например, знаю, что меня крестили в раннем детстве, и крещение, наверное, и есть мое самое раннее воспоминание. Я помню лицо священника, помню, что мне было страшно, когда меня окунали в воду… При этом у меня было четкое ощущение, что чем больше Матвей обо мне помнит, тем сильнее я его предал.

А еще я понял, что мне нужно что-то предпринять, чтобы хоть как-то примириться со своим прошлым. В этом доме оживали все призраки, которые так или иначе преследовали меня на протяжении последних лет, словно я очутился на Солярисе, казалось, я нисколько бы не удивился, если б сейчас в эту комнату вошел Колесников. Постепенно я отвлекся и от Матвея, мысли плавно перетекли к известию о смерти Пинегина, в душе по этому поводу не возникло никакого отклика, хотя я почему-то привык ждать от себя совершенно другой реакции. Всю сознательную жизнь в душе я боролся с его образом мыслей, с его манерой держаться и с его ценностями и взглядами. Мне вообще казалось удивительным, как могут существовать на земле люди с настолько разным восприятием жизни, а самое главное, я не никогда не понимал, откуда у его стиля жизни было столько сторонников. Разве хоть один из них думал, что на этом пути можно обрести счастье? Впрочем, как бы я ни старался жить по-другому, я ведь тоже самым счастливым человеком не стал. Но сомнения меня все-таки мучили, поэтому я решил прервать размышления Матвея:

– А ты знаком с Колесниковым Сергеем?

– Нет, – отозвался Матвей. – Впервые слышу это имя. А что?

Если Матвей о нем ничего не знает, значит, Катя не просила его найти Серегу, а стало быть, общение они не поддерживали. Впрочем, легче от его ответа не стало, даже напротив, пересохло в горле:

– А о Кривомазове Александре что-нибудь слышал?

Матвей сдвинул брови:

– Да, этого человека я знаю, – твердо ответил он, – что-то не так?

– Да нет, все в порядке, – сказал я в сторону. – А что ты о нем знаешь?

– Да ничего, собственно, не знаю, – отозвался Матвей. – Бывал он у нас временами, лет, наверное, восемь назад. Я был тогда классе в шестом, ну да, все верно, где-то лет восемь назад этот человек у нас появлялся несколько раз. Но потом исчез и больше я о нем ничего не слышал.

Матвей отвел глаза. «Не договаривает», – подумал я. Ну, ладно, если что-то и было восемь лет назад, теперь это ничего ровным счетом не значит.

– Это ваши друзья? – спросил Матвей, заметив, что я о чем-то задумался.

– Да, мы дружили в институте. Сашка и Серега со мной в одной группе учились, а твой отец учился старше на четыре года. Он, собственно, и познакомил нас с твоей мамой, – я вздохнул. – Мы были тогда одной компанией, но со временем как-то разбрелись каждый по своим и потеряли связь друг с другом. Известие о смерти твоего отца несколько потрясло меня, вот я и спросил, может быть, ты чего знаешь.

Матвей пристально на меня посмотрел, было понятно, что он мне не поверил:

– Кривомазов Александр, насколько мне известно, уехал за границу, кажется, в Штаты. Больше я ничего не слышал.

– Странно, – удивился я. – Нет, ну он был, конечно, очень сильным спецом, и в технике разбирался, как никто другой, – я прервался, видя, что Матвей почему-то насторожился. – Хотя… – осторожно заговорил я, – может быть, и это стоило предвидеть.

Матвей вдруг резко встал:

– Прошу прощения, я на минутку.

Он вышел из зала и на цыпочках зашел в комнату матери. Дверь тихонько приоткрылась, он с полминуты нерешительно простоял на пороге и закрыл дверь.

– Простите, показалось, что мама проснулась, – сказал он взволнованным голосом, – она совсем недавно вернулась из больницы, и я никак не могу привыкнуть ко всему этому, не знаю, о чем даже думать.

Он опустил голову. Я не знал, чем его можно приободрить, точнее, понимал, что ничем не могу ему помочь. У меня не было специальных познаний в медицине, и, как большинство русских людей, я по возможности старался избегать врачей, но откуда-то я знал, что сложившуюся ситуацию можно было понимать двояко: либо Катю выписали из больницы после успешного лечения, либо отправили домой умирать. Какой вариант имел место в данной ситуации, я не знал, равно как не знал диагноза, но принимая во внимание тот факт, что меня пригласили проститься, тенденция казалась очевидной.

* * *

Несколько минут мы сидели молча, но потом Матвей вдруг поднял на меня глаза и серьезно спросил:

– Расскажите, каким был мой отец?

Я опешил и не сразу нашелся, что ответить:

– Что ты хочешь знать?

– Все, – твердо ответил он. – Абсолютно все, что вы можете рассказать. Что он был за человек, чем жил, чем занимался, как они познакомились с мамой, а главное, почему вы не удивились, когда я сказал, что он уже умер.

Взгляд у него был тревожный. Я подумал, что это была отчаянная попытка вытащить себя за волосы из болота, в которое он с каждым днем все глубже и глубже погружался. У него был законный интерес, правда, было непонятно, о ком он больше хотел знать, об отце или о матери.

– Ну, как тебе сказать. Мы с ним в институте еще познакомились – вряд ли тогда вообще был хоть один человек на факультете, кто бы его не знал. Потом он был аспирантом, писал диссертацию, преподавал на четверть ставки, постоянно на кафедре появлялся, курировал первокурсников, да и в принципе был на побегушках, хотя, насколько я понимаю, ему такое положение дел нравилось. Он в принципе был из тех людей, кто сидеть на месте не любит: постоянно суетился, постоянно был занят и при этом успевал организовывать какие-нибудь развлекательные мероприятия, руководил всеми мало-мальски важными событиями факультетской жизни, кочевал c одной вечеринки на другую. В общем, он был из тех людей, кто никогда не пропадет и никогда не унывает. – Я прервался и посмотрел на Матвея, он сидел, не двигаясь, и слушал очень внимательно.

– Был ли он обычным человеком? – продолжил я. – И да, и нет. Да, поскольку его талант был вполне приземленным; нет, потому что при прочих равных, этот человек обладал выдающимися способностями. Он умел разговаривать, умел договариваться, находить решения, компромиссы. Он вообще был человеком смышленым, живым. К нему студенты бегали, как к мамке – за некоторых двоечников он даже в деканате мог замолвить словечко, а уж сколько путевок от профкома он выписал для нашего брата – чуть ни половина факультета побывала на море, в Питере или на экскурсиях по золотому кольцу. Как он успевал учиться – мы могли только гадать. Некоторые из нас серьезно думали, что он работал на спецслужбы, поэтому и суетился, и знал всех, и со всеми поддерживал связь, но мне кажется, это только больные фантазии. Он был редким человеком, талантливым организатором, прекрасным оратором и, пожалуй, самым общительным среди всех людей, с кем мне довелось в жизни познакомиться. Ну, и, – я запнулся, – его любили женщины.