Friedrich - Страница 4

– Нет, Лех, я уж как-нибудь сам, – твердо заговорил он, – знаем мы тебя. Тебя я к ней и на пушечный выстрел не подпущу.

Леха, впрочем, не заметил перемены в обществе. Он был по-прежнему весел и продолжал подтрунивать над Серегой, пока все не разбрелись спать. Сон не шел, но не мне одному не удавалось заснуть, Колесников тоже постоянно ворочался и вздыхал. Страсти улеглись только к утру, тема была закрыта, а мы с Серегой про себя надеялись, что Алексей не принял вчерашний разговор всерьез. Но он после таких вечеров был загадочнее сфинкса: пил чай и был подозрительно молчалив. Сашка покинул наше общество с самого утра, как только проснулся. Мы, впрочем, к этому уже привыкли – он к тому времени уже месяц где-то работал.

Так, собственно, все и началось. Тогда я познакомился с Пинегиным второй раз: все, что раньше нас в нем веселило, что мы принимали в нем за чудачество или странность, теперь стало по-настоящему опасным. Но кошка пробежала в нашей компании еще и между мной и Серегой, с тех самых пор мы перестали друг другу доверять и постепенно стали отдаляться. Правда, по иронии судьбы разбежаться просто так мы не могли. В какой-то момент центр притяжения компании сместился: мы по-прежнему вращались в одной плоскости, но уже вокруг другого солнца.

* * *

Через три дня после того злополучного разговора к нам в университете подошел Алексей и с улыбкой спросил, покажем ли мы ему пассию Колесникова. С этого дня, пожалуй, по-настоящему и начались все наши хождения по мукам. Колесников довольно резко ответил, что это уже не смешно, но Леха снова сделал вид, что не замечает его интонаций. Он улыбнулся и сказал нам, что если мы не хотим, он справится и без нашей помощи. И был таков. Серега еще долго скрипел зубами, а мне попеременно было смешно и грустно: в конечном счете, Колесников прекрасно знал, с кем он имеет дело. А с другой стороны, мы хоть и были с ним товарищами по несчастью – делиться этой проблемой друг с другом не спешили. В тайне мы надеялись, что Леха не сможет произвести на Катю особого впечатления.

Но все вышло до смешного иначе: в один прекрасный день Леха, будто невзначай встретив нас в коридоре, сказал, что может познакомить нас с Катей, как ни в чем ни бывало. Мы долго гадали, как у него получилось познакомиться с ней раньше нас, а он дразнил нас, делая вид, что ему совершенно это не интересно. Но, в конце концов, мы достали его своим нытьем, и он объяснил, что познакомился с Катей еще летом на университетском форуме.

– Есть вообще хоть одна первокурсница в университете, к которой ты еще не подкатил? – выпалил Колесников.

– Есть еще, – улыбаясь, ответил Алексей. – А чем вы недовольны? Я же вроде как вам помочь хочу?

Колесников немного помолчал:

– Тут что-то нечисто.

– Не перекладывай с больной головы на здоровую, Серж.

Колесников попытался улыбнуться:

– Да разве ж на здоровую? О тебе разное в университете говорят.

– И что на этот раз? – тон Алексея вдруг смягчился, и мы вздохнули спокойно.

– Ничего нового, – вмешался я, – говорят только, что ты отпетый бабник, ни одной юбки не пропускаешь.

– Врут! Ей-богу, врут! – сказал Пинегин в сторону. – А вообще, жаль, Серега, что ты меня за какого-то последнего школяра принимаешь. С самого первого слова мне стало понятно, о ком ты тогда говорил, и я просто хотел вас познакомить. Делать мне больше нечего, только первокурсниц у друзей отбивать.

Но Пинегин славился своим фантастическим успехом у первокурсниц, поэтому мне почему-то подумалось, что он лукавит. О нем, конечно, говорили всякое, но не мог же он и впрямь ухаживать сразу за всеми. Да и связано это было, скорее всего, с тем, что он курировал всю факультетскую жизнь и принимал непосредственное участие во всех студенческих мероприятиях, направленных на социализацию студентов: начиная от организации осенней практики (де факто отработки), заканчивая шефством над отдельными группами, не говоря уже о его бесконечной любви к разного рода фестивалям и попойкам.

– Ладно, – прервал я повисшую паузу, – не серчай, Лех. Парень просто влюбился, – я похлопал Колесникова по плечу.

– Так что же, драгоценные мои, вас таки познакомить? – спросил он нас.

– Давай, – ответили мы одновременно.

– Только обещайте вести себя хорошо, – пригрозил он нам.

Катю мы нашли на втором этаже, недалеко от главной лестницы. Она говорила с одногруппницей, но заметив Алексея, отвлеклась, помахала ему рукой и пошла нам навстречу.

– Привет.

– Привет, Кать, – с улыбкой начал Пинегин, – разреши порекомендовать тебе моих друзей: Сергея и Андрея. Очень хорошие люди, можешь обращаться к ним по любому вопросу. Ребята, это Катя, прошу любить и жаловать.

– Привет, – поприветствовали мы ее дружно.

– Привет, – она немного смутилась и на секунду замолчала. – Ну как тебе?

– Не мое, – отозвался Алексей, – мне постоянно казалось, что я читал какой-то рекламный проспект, а не стихи. Не скажу, что совсем не было спасительных строк, но в общем, ни разу не Бродский.

– Не все же Бродского читать, – попытался вмешаться в разговор Серега. – Должен еще и Маяковский быть.

– Тем не менее, я принес, – Алексей достал небольшой томик, больше похожий на записную книжку, отпечатанную, однако, на хорошей бумаге. – Если будет что-нибудь интересное, дай знать.

– Хорошо. До свидания, – ответила она, не поднимая на нас с Колесниковым глаз, и вернулась к подруге.

– С каких это пор ты полюбил Бродского? – спросил Алексея Колесников.

– А ты думал, я книг совсем не читаю? Ну что, довольны?

Мы промолчали.

– Та-ак, – протянул Пинегин. – Что за кислые мины?

Мы коротко переглянулись.

– Если у меня не получилось вас по-хорошему познакомить, так что ж, нужно сразу нос повесить? – продолжил он нарочито строгим тоном, когда мы спускались по лестнице. – Послушайте, все будет в лучшем виде. Москва не сразу строилась.

Мы с Серегой особого оптимизма не питали. Казалось, это знакомство скорее пошло во вред, чем на пользу. Она вряд ли запомнила наши имена, да и вообще, вряд ли обратила на нас хоть какое-нибудь внимание. А вот с Лехой они, должно быть, вполне неплохо общаются, если даже передают друг другу книги и обсуждают вопросы современной поэзии. Мы, конечно, не могли оценить истинных масштабов их отношений, но пищей для размышлений эта встреча одарила нас щедро: нас начали терзать смутные сомнения. Серега притих и целую неделю ходил мрачнее тучи, я и сам бродил как в тумане, полностью утратив всякую инициативу и интерес к происходящему.

Все снова переменилось, когда Катя поздоровалась с нами в университете. На удивление это событие совпало с очередным исчезновением Пинегина – от него не было никаких новостей почти десять дней. Временами с ним такое случалось, он полностью пропадал с радаров, не отвечал на звонки, а в интернете появлялся глубоко за полночь. Мы никогда его не расспрашивали, да и вообще, толком ничего о нем не знали. Но то, что он был сложнее, чем кажется с первого взгляда, теперь понимали совершенно отчетливо. Впрочем, задуматься об этом нас заставила именно Катя.

К концу большой перемены, на который мы, в нарушение заведенных традиций, разбрелись каждый по своим делам, ко мне подошел Колесников и сказал, что к нему подходила Катя и спрашивала, как можно связаться с Лехой.

– Что ты ей сказал? – поспешил допросить его я.

– Да ничего не сказал, – недоверчиво ответил он, – спросил, как они до этого держали связь.

– А она что?

– Она сказала, что до сих пор они только пару раз списывались в интернете, но теперь он не отвечает.

– А как же она передала ему книгу?

– Я тоже об этом подумал. Она сказала, что передала ему книгу, когда они впервые встретились: в маршрутке, по дороге в университет.

– И что ты ей сказал?

– Ничего, – пожал плечами Колесников, – я дал ей его номер телефона.

– А вот это, мне кажется, ты зря сделал, – нахмурился я.