Friedrich - Страница 3

– Вы должно быть к Екатерине Николаевне?

– Да, – опешил я.

– Не тревожьте ее сейчас, она только-только заснула. Поговорите чуть позже.

Он собирался уже пройти мимо, но я его остановил:

– Вы врач?

– Да, – коротко ответил священник.

– Как она? – спросил я.

Священник посмотрел на дверь, потом перевел взгляд на меня. Я только теперь смог его получше разглядеть – он был старше меня лет на десять, какая-то удивительная глубина читалась в его глазах, седина щедро украшала бороду и волосы, а мимические морщины, обычно свидетельствующие об улыбке, теперь многократно усиливали тревогу. Он изучал меня с полсекунды, а потом тихо и с расстановкой произнес:

– Говорить о чем-то пока рано. Нужно надеяться.

Я вздохнул и опустил глаза:

– Могу я чем-то помочь?

Он кивнул:

– Не будите ее, она сегодня почти не спала.

– Хорошо, – выдохнул я.

– Проходите спокойно, дверь не заперта. Матвей вам все расскажет, – сказал иерей. – Он вас уже ждет.

Мне не пришлось звонить, дверь распахнулась перед самым моим носом:

– Это вы? – недоверчиво спросил меня Матвей.

– Да, – тихо ответил я.

Он жестом велел мне проходить. Я переступил порог, но дальше ноги не повиновались, кровь прилила к лицу: предо мной стоял мой крестник, мальчишка еще – девятнадцать лет – вылитая копия своего отца, разве только глаза у него были ясные, не как у его родителя в последнюю нашу встречу. Последний раз я видел Матвея перед отъездом, ему тогда было четыре года. Еще тогда было понятно, что он будет похож на Пинегина, но такого фотографичного сходства сложно было себе представить. От его взгляда меня било током: я ненавидел его отца. Но это была не мелочная бытовая ненависть, а нечто несоизмеримо большее, само его существование причиняло боль, переживалось мною как открытая рана. Мы, казалось, не могли существовать на одной земле, но при этом были друзьями. Впрочем, эта ненависть была неразделенной: я был для него слишком мелкой фигурой.

Мы молча смотрели друг другу в глаза, не зная о чем заговорить. Еще даже не разувшись, я тихо спросил:

– У вас был священник?

– Это отец Павел, – быстро заговорил Матвей. – Он друг семьи и врач. Его жена хорошая мамина подруга.

– Ясно, – сказал я, как можно тверже. – А то я уже испугался.

Он сдвинул брови и пожал мне руку:

– Проходите в комнату, пожалуйста.

Голос его сорвался, было видно, что ему тяжело, я поэтому не стал заставлять его ждать:

– Спасибо, что так быстро приехали, – сказал он мне в спину.

Я ничего не ответил, мне теперь вообще было трудно говорить. Я плюхнулся на старое кресло: оно, по-моему, стояло здесь еще когда мы жили вместе. Обстановка, вообще, не сильно изменилась: в комнате был сделан ремонт, но, как видно, своими руками, а мебель практически в полном составе осталась той же, разве что в углу появилась полочка с иконами. На старом серванте, заставленном книгами, сохранилась даже моя старая гитара.

Матвей сел рядом на диван и, помолчав несколько секунд, заговорил:

– Мне нужно отлучиться на некоторое время. Вы, пожалуйста, располагайтесь. Если нужно, примите душ. Если хотите есть, я могу разогреть завтрак или омлет приготовить. Мама, думаю, проснется не скоро, я к тому времени уже вернусь. Только вы ее не будите, хорошо?

– Да, – отозвался я, – мне еще отец Павел сказал, что будить не нужно. Есть я не хочу, не беспокойся об этом. А так, может быть, и сам прикорну здесь где-нибудь – поспать сегодня не получилось.

Матвей ушел. Я попытался устроиться в кресле поудобнее, но никак не получалось. В душе застыло какое-то щемящее тревожное чувство, будто мне предстоял суд, самый страшный экзамен, но мне забыли объявить дисциплину и оставили в коридоре готовиться. Мысли метались в разные стороны, начиная от того, что мне решительно нечего сказать ей в свое оправдание, заканчивая отчаянными попытками вспомнить, как и когда я познакомился с Пинегиным.

С Кривомазовым и Колесниковым я познакомился на подготовительных курсах при физическом факультете. Помню, как дрожали руки при мысли о вступительных экзаменах, как я искал главный корпус, как опоздал на первое занятие по математике – кабинет 308П был в пристройке, и я долго не мог его найти – раз десять обошел весь третий этаж. А потом, после занятия, отстал от своих товарищей, потому что нужно было завязать шнурки на туфлях. На улицу я вышел через запасный выход и долго не мог сообразить, где, собственно, очутился, и как отсюда выйти к главному входу – здание главного корпуса показалось мне тогда бесконечным, битых полчаса я бродил по заваленному строительным мусором заднему двору. Кривомазов с Колесниковым тоже были приезжими, может быть, поэтому мы друг за друга и держались – нам не к кому было больше идти.

С Пинегиным мы познакомились на посвящении. Он учился тогда на четвертом курсе и нам казался уже совсем взрослым человеком. Подурачились мы тогда, конечно, от души, кажется, я на том посвящении выпил больше, чем за всю жизнь до этого. Впрочем, это все было только прологом к веселой факультетской жизни, которой в то время заправлял Алексей. Мои родители, отправляя меня поступать в университет, надеялись, что я не буду жить в общежитии, но в полной мере избежать мне этого не удалось. Любой нормальный студент, только что вырвавшийся из-под опеки родителей, попадает в самый водоворот студенческой жизни. И уж если ты не идешь в общежитие, рано или поздно оно придет к тебе само. Особенно на первых курсах, когда молодежь еще ничего толком не понимает.

В постоянном бардаке я прожил до четвертого курса, потом компании постепенно стали рассеиваться. К этому времени группы на потоке сильно поредели: ушли те, кому дисциплина была не интересна или чересчур сложна. Так часто случается: те, кому учиться интересно, не замечают сложностей в учебном процессе. Но учеба была не единственной причиной – только в нашей группе две девушки ушли в академический отпуск по беременности. Несколько ребят просто исчезли, один забрал документы в середине семестра – нужно было обеспечивать молодую семью, которая так невзначай свалилась ему на голову. Впрочем, он, когда я видел его в последний раз, как всегда улыбался и говорил, что устроился на кулинарные курсы в какой-то техникум, в общем – без работы не останется. Не менялся только Леха – он по-прежнему устраивал посвящения и заправлял на всех факультетских вечеринках, бегал за первокурсницами (или это они за ним бегали, я тогда не хотел разбираться). Время от времени мы, как и все нормальные студенты, собирались в кино или у кого-нибудь на квартире (обычно у меня), чтобы выпить пива и до хрипоты спорить обо всем на свете. И все было легко и просто, пока в нашу жизнь не ворвалась Катя.

Понимая однажды, что жизненный опыт, накопленный в юношестве под патронажем семьи, не может быть ответом на самые животрепещущие вопросы, человек обращает взор на таких же потерянных и вопрошающих, как он сам. Перед ними стоят одни и те же вопросы, они близки, как товарищи по несчастью. Но постепенно этот мировоззренческий коммунизм приводит к накоплению собственных, лично выстраданных ответов, которыми ни с кем уже не поделишься. Тем не менее, кровь, которой пишутся эти ответы, взывает к другому человеку. Расписываясь ею, человек становится слишком слаб, чтобы выносить тяжесть своих знаний в одиночку. Вот и у нас подходил к концу период первичного накопления капитала – каждый начал заглядываться в свою сторону: Кривомазов искал работу, Серега – барабанщика для своей рок-группы, ну а я по-прежнему искал смысл жизни. Свой смысл друзья нашли раньше меня: разве что Леха всякий раз многозначительно посмеивался над всеми нами. Он появлялся не часто, да и мы перестали видеть в нем непреложный авторитет и по большей части разговаривали с ним, как с равным.

Опасность мы почуяли только через три дня после того, как, изрядно захмелев, Колесников рассказал ему о Кате. Сначала Леха долго смеялся, потом попросил показать ему пассию Сергея, а еще через пятнадцать минут во всеуслышание заявил, что Колесникову пора, наверное, жениться, и поэтому он применит все средства, чтобы свести его с Катей. На какое-то мгновение воцарилась тишина: Кривомазов сердился на нас – ему все эти разговоры были уже поперек горла; о моих переживаниях, конечно, никто не знал, но растерянно глядя мне в глаза, Колесников понял, что мы испугались одного и того же. Он сдвинул брови и коротко покачал головой: