Friedrich - Страница 2

Помню, мы познакомились с Катькой еще в университете: я был уже на четвертом курсе, заканчивал физический факультет, а она только-только поступила на матфак – мы тогда всей компанией удивлялись, что столь милому созданию делать на математическом факультете. Но сердце женщины – загадка, она и сама не понимала, почему поступила именно сюда. Правда, нужно оговориться, что она обладала на редкость живым умом, поэтому без труда училась и могла потягаться с любым ботаником на своем курсе. Это, кстати, и свело нас: однажды к нам прибежал Серега с горящими глазами и начал сбивчиво рассказывать, что он, наверное, влюбился. Он познакомился с совершенно очаровательной девушкой, со студенткой первого курса математического факультета, когда она изучала различные стипендиальные программы и гранты, которые выплачивали лучшим студентам и аспирантам. Ему, по его словам, пришлось ее разочаровать, дескать, эти программы доступны только со второго курса – нужны ксерокопии зачетной книжки, подтверждающие отличные оценки по всем дисциплинам за последние два семестра. Но она не отчаялась, а только блеснула глазами и ответила, что в таком случае у нее будет время подготовиться, поблагодарила его за помощь и откланялась.

Я впервые увидел ее только спустя две недели. Все эти дни мы с ребятами втихомолку посмеивались над Серегой, дескать, Сережа на солнце перегрелся, совсем повредился в уме: только о ней и говорил, улыбался без причины и даже, ходили слухи, начал писать стихи. В какой-то момент мы решили, что никакой прекрасной первокурсницы нет и в помине, а наш приятель просто дурачится, время от времени он и не такое выкидывал, но его тайна открылась в один ненастный вторник, когда мы собирались перекусить во время большой перемены. Мы стояли под козырьком, моросил мелкий дождик, Сашка Кривомазов – мой товарищ по группе – курил по привычке, Серега (Колесников) подкрался к нам очень тихо и шепотом произнес:

– Идемте со мной, я нашел ее.

– Ага, – бодро отозвался Кривомазов. – Без обеда нас решил оставить?

– Тише! – Шикнул на него Колесников. – Идите за мной и не задавайте вопросов.

Мы с Сашкой переглянулись. Он с самого начала Сереге не поверил, но без нас обедать не хотел.

В холле Серега нас остановил:

– Слушайте, она сидит на лавочке у бухгалтерии.

– Так пойдем, чего ждать-то?! – Поспешил Саня.

– Стой! – Перебил его Сергей. – Там же тупик, незаметно не подойдешь. Думаешь, она нас не заметит?

– Вот ей делать больше нечего, только на тебя внимание обращать.

Серега скрестил на груди руки:

– Так. Она вам не музейный экспонат. Или слушаете меня, или я вам ее не покажу.

– Хорошо, Эйнштейн, что ты предлагаешь?

– Так вот. Я спустился по правой лестнице и как раз к бухгалтерии вышел. Но опешил, заметив ее, поэтому, когда она вдруг оторвалась от чтения, спросил, есть ли в бухгалтерию очередь, хотя рядом с кабинетом кроме нее никого не было.

Саня цыкнул и покачал головой.

– Идиот, знаю. В общем, она ответила, что в бухгалтерии сейчас обед. Ну, я развернулся и поднялся по лестнице на второй этаж, а потом спустился к вам по главной лестнице.

– А от нас-то ты чего хочешь? – Прервал я его.

– От вас мне нужно, чтобы вы поднялись со мной по главной лестнице и прошли мимо нее, спустившись по правой, как ни в чем не бывало.

– А не лучше ли пройти здесь как ни в чем не бывало, там свернуть на лестницу и подняться на второй этаж? – передразнил его Саня.

– Нет, не лучше, умник, – уперся Серега. – Во-первых, лавка там стоит таким образом, что ты и разглядеть ее не сможешь, если не будешь, как дурак, башкой крутить, сворачивая на лестницу. А с другой – я ведь поднялся по лестнице, а если появлюсь из коридора, она точно что-нибудь заподозрит.

– Конечно, заподозрит, – усмехнулся я, – а уж если не заподозрит, так мы ей все про тебя расскажем.

– Да идите вы! – Отрезал Серега. – Чувствую, пожалею еще, что рассказал вам, дуракам таким. – Он потупился.

– Ладно-ладно, не обижайся, мы ж в шутку, – попытался успокоить его я.

– Веди, Сусанин! – Весело бросил ему Сашка, и мы отправились в путь.

Серега вообще слыл бабником, но в студенчестве это в принципе распространенное явление. Влюблялся он регулярно, аккурат к началу недели, правда, к пятнице чувства обычно шли на убыль, раз в месяц он жаловался на свою нелегкую жизнь, а к очередной сессии разучивал несколько песен разной степени пошлости и душещипательности, которыми щедро разбавлял наши хмельные студенческие споры об истории или политике. Кривомазов был человек пронзительный, своими амурными переживаниями с нами не делился, но время от времени покидал наши шумные посиделки ради женщины. Что это были за отношения, мы могли только гадать и ждали, пока он раскроет карты. Меня, правда, временами посещала мысль, что он ничего не рассказывал, потому что и рассказывать было нечего – он вообще не производил впечатление счастливого человека. Уже в студенчестве он был серьезным и мрачным, работал, не принимая никакого участия в студенческих мероприятиях и фестивалях. Настоящим ловеласом в нашей компании был Леха – Пинегин Алексей Владимирович – серый кардинал физического факультета, призрак оперы и самый таинственный и загадочный человек из всех, кого я знал. Этот был настоящим сердцеедом, падшим аристократом, небожителем, втершимся в доверие к простым смертным. Он уже окончил магистерский курс и учился в аспирантуре, но к студенческим мероприятиям возвращался год от года с завидным постоянством. Все мы, в свое время, у него учились: ему не было равных на всем факультете, если не на всем естественнонаучном отделении. Вряд ли кто-нибудь из нас в ту минуту мог предположить, как сильно эта прогулка изменит жизнь нашей компании.

По дороге на второй этаж Серега инструктировал нас по поводу каждой мелочи, а мы дразнили его, спрашивая, следует ли нам сдавать фотоаппараты перед этой судьбоносной встречей. Он придумал для нас отвлеченную тему для разговора, запретил останавливаться рядом с ней, слишком откровенно смотреть и вообще, удалиться раньше, чем она обратит на нас внимание. Было видно, как он нервничает, он запинался, краснел и раздражался из-за любого пустяка. Мимо бухгалтерии мы прошли в совершеннейшем молчании, выдохнули после того, как скрылись из виду.

– Вы видели?! Видели?! – Не выдержал Колесников. – Она читает Чехова! – Он был в восторге, мы с Кривомазовым недоуменно переглянулись и решили тактично промолчать.

Почему промолчать? За прошедшие две недели мы так много слышали о ней, что боялись даже поднять глаза, проходя мимо. Мы ожидали увидеть все что угодно, но только не то, что увидели. А если помножить эти двухнедельные восторги на всех предыдущих пассий Сергея; я не знаю, что видел Кривомазов, но судя по рассказам Колесникова, мы должны были либо ослепнуть, либо лишиться рассудка. Правда, к выходу мы подошли вроде в здравом уме, да и со зрением все тоже было в порядке.

Что подразумеваем мы под женской красотой? Или даже не так: одно ли и то же понимаем мы под женской красотой? В тот день я увидел простую девушку, в длинном светлом платье, с правильными чертами лица, с тихой улыбкой и слегка вьющимися каштановыми длинными волосами. Пока Сашка курил, а Серега на всю улицу восхищался, я перебирал в уме все знакомые образы женской красоты, и ни один из них к ней не подходил. В одном я был уверен, мы с Серегой говорили о разных девушках, хотя бы потому, что все его слова, по-моему, ничему в действительности не соответствовали. Только к третьему часу ночи, когда я пролежал без сна уже битый час, вспоминая о ней, мне вдруг стало очевидно, что ее тихая улыбка, что-то прожгла в моей душе и теперь мне ее не забыть. Сначала возникло приятное ощущение легкости, а в следующий момент чувство, будто без нее я больше не смогу дышать.

* * *

– Как мне вас найти? – сказал я, не поздоровавшись. – Я приехал.

Он назвал адрес – они жили там же, где и пятнадцать лет назад. Когда я подходил к их квартире, на площадку, тихонько прикрыв за собой дверь, вышел священник в облачении. Он посмотрел на меня с тревогой во взгляде и спросил: