Фавориты императорского двора. От Василия Голицына до Матильды Кшесинской - Страница 18

Монарх, все выслушав терпеливо, на перебивая речи их, спросил невестку свою: „Чей закон есть на таковые злодеяния?“ Царица должна была признаться, что вначале Божий, потом государев. „Что же именно закон сей повелевает? Не то ли, что проливая кровь человеческую, да прольется и его?“ Должна была подтвердить она и сие, что за смерть смертью. „А когда так, – сказал паки Государь, – то рассуди невестушка: если тяжко мне закон и отца, и дедов моих нарушить, то коль тяжче Закон Божий уничтожить, – и, обратясь к помянутым особам, сказал: – Не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом, которые, нерассудною милостью закон преступя, погибли и телом, и душою; если вы имеете смелость, то возьмите на душу сие дело и решите, как хотите, – я спорить не буду“. После сего все умолкли, не смея ни на себя того взять, и ниже просить за несчастную государя; и царица увидела себя принужденной замять речь шуточным прикладом. И так бедная Гамильтон заплатила за убийство рожденных ей младенцев своею головою, которая на другой день сего разговора была отрублена публично».

П. Сведомский. «Мария Гамильтон перед казнью»

«Гамильтонша», или «Марьюшка», упомянутая в этой истории, – это Мария Даниловна Гамильтон, шотландка, происходившая из семьи, приехавшей в Россию еще при Иване Грозном. Вероятно, она – дочь Виллема (Уильяма) Гамильтона и находилась в родстве с той самой Мэри Гамильтон, женой Артамона Матвеева и воспитательницей матери Петра. Мария служила фрейлиной жены Петра Екатерины.

Все мемуаристы отмечают ее красоту и подчеркивают, что она не осталась не замеченной Петром. Например, Андрей Нартов пишет: «Впущена была к его величеству в токарную присланная от императрицы комнатная ближняя девица Гамильтон, которую, обняв, потрепал рукою по плечу, сказал: „Любить девок хорошо, да не всегда, инако, Андрей, забудем ремесло“. После сел и начал точить».

По официальной версии, Мария родила от Орлова, денщика Петра, двух младенцев и то ли убила их сразу же после родов, то ли, как сама созналась на следствии, «вытравливала детей лекарствами, которые брала у лекарей государева двора, причем сказывала лекарям, что берет лекарства для других надобностей». Впрочем, дознание в петровские времена включало в себя пытку (и она применялась к Гамильтон), у обвиняемой не было защитника, и она легко могла оговорить себя. Также она созналась, что, «будучи при Государыне царице, вещи и золотые (червонцы) крала, а что чего порознь – не упомнить». Часть червонцев отобрали у нее при обыске, часть, по ее собственным словам, она отдала Орлову.

Также допросили горничную Гамильтон Катерину Терновскую, которая подробно рассказала, как ее хозяйка убила новорожденного ребенка. Впрочем, вторая горничная, Варвара Дмитриева, показала, что действительно при ней Гамильтон была больна, но о детоубийстве она ничего не знает; о краденых вещах и деньгах также ей ничего не известно.

На очной ставке Орлов заявил, что находился в любовной связи с Гамильтон, но не слышал от нее, что она родила и бросила мертвого, червонцы же принял от нее, думая, что они принадлежат ей самой. Мария подтвердила показания Орлова в присутствии Петра и не отказалась от своих показаний даже после пыток и ударов плетьми.

Орлова освободили, Гамильтон приговорили к смертной казни, но царь заставил ждать ее целых четыре месяца. Мария до самого конца надеялась на прощение. На казнь она оделась в белое шелковое платье с черными лентами, надеясь, что ее красота разжалобит монарха. Но Яков Штелин, еще один мемуарист Петра, рассказывает, что по прочтении указа о смертной казни Петр подошел к молящей о пощаде Гамильтон и, поцеловав ее, сказал: «Без нарушения божественных и государственных законов, не могу я спасти тебя от смерти, и так прийми казнь, и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только ему с раскаянием и верою».

Легенда гласит также, что Петр поднял отрубленную голову, поцеловал ее, затем, будучи сведущ в анатомии, показал и объяснил присутствующим части головы и, снова поцеловав ее, уехал с места казни.

Еще одна легенда рассказывает, что отрубленную голову Гамильтон по приказу Петра положили в банку со спиртом. С 1724 года эта банка хранилась в Академии наук, в особой комнате, вместе с головой камергера Монса. И только в начале 1780-х годов эти головы, по приказанию Екатерины II, закопали в погребе. Однако еще в 1830-х годах сторож Кунсткамеры показывал посетителям голову мальчика 12–15 лет, выдавая ее за голову несчастной Гамильтон.

У Петра и его денщика, по-видимому, была еще одна «общая» любовница – Авдотья Чернышева. Стараясь отвлечь Орлова от нее, бедная Гамильтон украла деньги у своей хозяйки. Авдотью сам император прозвал «бой-бабой», и, возможно, именно поэтому ее судьба сложилась счастливо.

Авдотья Ивановна Чернышева

Родом из семейства Ржевских и, по слухам, она стала любовницей Петра в пятнадцатилетнем возрасте. Семнадцатилетней девушкой вышла замуж за денщика царя Григория Петровича Чернышева, в будущем графа, генерал-аншефа, сенатора, московского генерал-губернатора. Свадьба была весьма пышной и отпразднована с размахом. Чернышев оставил после себя мемуары, в которых не без хвастовства рассказывает: «По взятии Выборха и по прибытии оттуда в Питербурх, в 1710 году, женился (38-ми лет), взял Иванову дочь Ивановича Ржевского, девицу Авдотью; венчали в крепости, в деревянной церкви, во имя Святых апостолов Петра и Павла; от церкви ехали в государеве буере, кой называется „Фаворит“, а прочие присутствующие при том особы в других буерах, вниз Невою, на Васильевской остров, в дом его светлости генерала-фельдмаршала князя Александра Даниловича Меншикова. И во оном доме был стол; а после стола, из дому его светлости, девицы государыни царевны Екатерина Иоанновна, Анна Иоанновна, отцами: светлейший князь Александр Данилович Меншиков, генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, другою матерью светлейшая княгиня, Дарья Михаиловна Меншикова, фоншнейдор Павел Иванович Ягушинской, Шафиров; из морских и сухопутных офицеров 12-ть человек; братья были: канцлер граф Гаврила Иванович Головкин, от гвардии майор князь Василий Володимирович Долгоруков; сестры: Домна Андреевна Головкина, Сара Ивановна Брюсова».

Впрочем, эта свадьба была весьма торжественной и чинной. А вот вторая свадьба рано овдовевшей матери Авдотьи вышла совсем другой. И неудивительно: Дарья Гавриловна Ржевская венчалась в 1715 году в той же деревянной церкви Петра и Павла, вблизи от Петропавловской крепости, с самим «всешутейшим князь-папой», предводителем «Всешутейшего и Всепьянейшего собора», одной из любимых карнавальных затей Петра I. Петр решил почтить своего «папу» и отпраздновать свадьбу с поистине царским размахом. Для молодых на Троицкой площади перед собором построили «перемида», ее устилают периной, набитой хмелем, сверху кладут подушки, плетеные из стеблей хмеля, набитые хмелевыми листьями, и огромное одеяло из парусины, простеганное тоже хмелем. «Папу» наряжают к венцу в здании Коллегии иностранных дел, а его невесту одевают в свадебное платье «в доме, построенном деревянном на Неве-реке близ церкви Троицкой», том самом, который зовется теперь «Домиком Петра I». Наряжает ее сама императрица Екатерина Алексеевна со своими придворными дамами. Затем император и императрица, а также их приближенные провожают молодых к венцу, после венчания гости «шли в дом, что на Неве был, и был стол… и после свадебного стола тою же церемониею свели жениха с невестой на покой в уготованную спальную на оную постель… и в бубны били». Потом молодожены и гости пошли на берег Невы, где их ждал большой плот, на котором укрепили медный чан с пивом. На плоту стоял Нептун с длинной белой бородой и острогою, рядом с ним сидели на бочках сирены вперемежку с «архиереями Всепьянейшего собора». Гости погрузились на плот и переправились через Неву, и началось торжественное шествие. «Потешнейшая свадьба» закончилась еще одним пиром. Авдотья была на этом празднике в польском костюме, а ее муж – в «асессорском» платье.