Фавориты императорского двора. От Василия Голицына до Матильды Кшесинской - Страница 17

Потребовалось еще четыре длинных письма и три года ожидания, прежде чем эта история пришла к благополучному завершению. Описанные побои посла вызвали дипломатический скандал. Растерянные дипломаты писали в Пруссию: «Один Бог может постичь существование такого народа, где не уважается ни величие коронованных лиц, ни международное право и где с иностранными сановниками обращаются, как с своими рабами». Посол вызвал Меншикова на дуэль. В дело вмешался прусский король Фридрих I. Чтобы погасить скандал, виноватыми объявили гвардейцев, стоявших в тот день в карауле и спустивших Кейзерлинга с лестницы, и приговорили их к казни. Тут представился случай Кейзерлингу проявить свое милосердие и нравственное превосходство над обидчиками. Он писал: «Вчера, в 10-ть ч. утра, целый эскадрон лейб-гвардейцев провел этих двух преступников, в оковах и цепях, мимо здешнего дворца вашего королевского величества, по главнейшим улицам предместий и города, до большой площади Краковского предместья перед так называемом Казимирским дворцом, где имеют свое помещение его царское величество и князь Меншиков. Приговор был уже почти исполнен, (московский) русский поп уже дал преступникам свое наставление к принятию смерти, уже благословил их распятием, уже даны были им свечи в руки, глаза были повязаны и уже командир, майор Иоанн Котлер, скомандовал к прикладу, как тут находившийся уже секретарь вашего королевского величества, Лельгеффель, объявил помилование, привезенное генерал-адъютантом князя Меншикова, фон Брукенталем, и обнародованное впоследствии от высочайшего имени вашего королевского величества, и снова весь эскадрон привел преступников ко мне, во дворец вашего королевского величества, куда прибыли в то же время королевский датский посланник Грунд и разные другие офицеры, приглашенные мною к обеду; тут виновные на дворцовой площади пали ниц и со смирением благодарили за милостиво дарованную им вашим королевским величеством жизнь. Потом, по моему требованию, они были освобождены от цепей и, по обычаю, угощены мною водкой, которую выпили во здравие вашего королевского величества и его царского величества, командующие же офицеры приглашены были мною к обеду. Я всеподданнейше остаюсь в уповании на высочайшее благоволение вашего королевского величества по поводу полученного мною, вследствие высочайшего вашего желания, такого блестящего удовлетворения и совершенного прекращения недоразумений и неприятностей, происшедших единственно от излишней выпивки, в чем погрешили в тот день даже сами лейб-гвардейцы».

Дело против семьи Монс прекратили в 1707 году, а в 1710-м Кейзерлинг получил разрешение на брак с Анной Монс. Свадьба состоялась 18 июня 1711 года в Немецкой слободе.

А через полгода, 11 декабря (по другим сведениям – 5 сентября), Кейзерлинг скончался по дороге в Берлин. Потом целых три года Анна судилась за курляндское имение мужа и собственные вещи, находившиеся при нем (в том числе «алмазный портрет» Петра I), со старшим братом покойного – ландмаршалом Прусского двора. В марте 1714 года тяжба завершилась в пользу Анны. К этому времени она обручилась с пленным капитаном шведской армии, проживавшим в Немецкой слободе, Карлом фон Миллером.

Но выйти за него замуж она так и не успела. 15 августа 1714 года Анна скончалась от чахотки, похоронена на евангелическо-лютеранском кладбище. Судьба ее сына и дочери (от брака с Кейзерлингом) неизвестна.

Покровительство Анны не пошло впрок и ее брату и сестре. О судьбе несчастного Виллима мы уже знаем. Старшая сестра Модеста, которую при Дворе называли Матреной, была одно время близкой подругой и фрейлиной Марты Скавронской. По делу брата Модесту приговорили к публичному наказанию кнутом на Сенатской площади, после чего направили по этапу в Тобольск, в ссылку, а ее сыновей – на службу в Персию. Но после смерти Петра Екатерина, ставшая императрицей, вернула подругу и ее сыновей. Модеста вскоре умерла, а дочь Наталья, ставшая придворной дамой Елизаветы Петровны, повторила судьбу матери – была прилюдно выпорота и сослана в Сибирь за то, что распространяла слухи, будто отец Елизаветы – ее дядюшка Виллим.

Впрочем, Анне Монс еще повезло. Другая женщина, осмелившаяся изменить монарху, поплатилась за это головой. В самом что ни на есть буквальном смысле слова.

Страстный поклонник Петра, сын обедневшего курского купца Иван Иванович Голиков, в своей книге «Анекдоты о Петре Великом» рассказывает: «Денщик его величества Иван Михайлович Орлов, узнавши об одном тайном по вечерам сходбище, и о составляющих оное людях, подал о сих ввечеру же монарху записку. Великий государь, прочтя оную, положил в карман сюртука своего; но как карман на то время подпоролся, бумага ошибкою попала между сукном и подкладкою.

Сюртук сей монарх, ложась спать, обыкновенно приказывал класть или под подушку свою, или на стул у кровати. Когда же его величество започивал, а господин Орлов, окончивши денванье свое, прогулял с приятелями всю ночь, монарх, проснувшись, захотел записку ту рассмотреть тотчас, но, не найдя оной в кармане, заключил, что она украдена и крайне прогневался. Он приказал позвать к себе Орлова, который раздевал его, но его не нашли. Он велел его сыскать скорее, но как не могли долго его отыскать, то от сего гнев его паче еще увеличиться был должен. Наконец Орлов был сыскан и, узнавши, что монарх чрезмерно на него гневается, не ведая же к тому причины, заключил, что, конечно, узнал государь о любовной его связи с камер-фрейлиной Гамильтон, любимицей ея величества. В таковых мыслях вошедши и, увидя монарха весьма гневным, упал к ногам его, вопя: „Виноват, государь! Люблю Марьюшку!“ (так называлась фрейлина оная). Государь из сего узнав, что в похищении бумаг он невиновен, особливо же когда в то же самое время дневальный денщик Поспелов сыскав оную в сюртуке, принес к монарху, сказав, где он ее нашел.

И так со спокойным уже видом спрашивал государь Орлова, давно ли он любит ее? – „Третий год“. – „Бывала ли она беременна?“ – „Бывала“. – „Следовательно, и рожала?“ – „Рожала, но мертвых“. – „Видел ли ты мертвых?“ – „Нет, не видал, а от нее сие знал“, – отвечал Орлов. К несчастью сей любовницы незадолго перед тем при вывожении нечистот найден был мертвый младенец, обернутый в дворцовой салфетке, но не могли тогда дойти до виновницы того. Из ответов же сих заключил монарх, что сия убийца-мать есть точно фрейлина Гамильтон. Он тот же час призывает ее к себе и при Орлове же спрашивает ее о том. К несчастью виновная сия вздумала в том запираться и клятвенно невинность свою утверждать, однако же, наконец, будучи уличена потсудной любовью ея с Орловым, принуждена была признаться во всем и что уже двух таким образом погубила младенцев. Монарх паки спрашивает ее: знал ли о сем Орлов? – „Не знал“, – отвечает она, но монарх, оставшись о сем в подозрении, повелевает его отвести в крепость под стражу, а виновную, яко смертоубийцу и нераскаявшуюся, отдать уголовному суду.

Суд сей не мог не осудить ее на смерть; определение сие монарх (в 1719 году) подтверждает, и дается ей некоторое время на покаяние и приуготовление себя к казни.

Ее величество, любя сию несчастную, все силы свои употребляла на то, чтобы спасти ее, но все было тщетно. Наконец склонила она к убеждению супруга своего любимую его невестку – царицу Прасковью Федоровну, которой, говорит Татищев, советы и просьбы государь никогда не презирал, и условились, что накануне казни гамильтоншиной сия царица позвала монарха к себе с государынею и пригласила бы к тому же графа Апраксина, Брюса и Толстого. По прибытии их величества и сих особ, в продолжении разговоров, царица склонила речь на несчастную Гамильтон, извиняла преступление ее слабостью человеческой, срамом и стыдом, превозносила добродетель в Государе, милосердие, уподобляющее его Богу, перед которым все смертные виновны и нечисты, но он терпит оныя и ожидает покаяния нашего и проч. Сии рассуждения царицыны, утверждали, как самыя справедливейшие, и помянутые министры, заключая свои рассуждения псалмониковыми словами: аще беззакония назриши, Господи, кто постоит?