Эсмеральда (СИ) - Страница 12

Никто не заметил, как на площади появился всадник верхом на муле — Клод Фролло. Увидев привязанного к колесу Квазимодо, он собрался было поторопить своего мула, но его внимание привлекла танцующая девушка — и из-под капюшона блеснул полубезумный, пылающий страстью взгляд. Словно не видя никого, кроме неё, священник подъехал почти вплотную к позорному столбу.

Сделав последний пируэт, цыганка замерла в эффектной позе, протягивая руки к осуждённому. Со всех сторон послышались восхищённые крики.

Внезапно горбун чуть слышно произнёс:

— Пить…

Но его мольба потонула в громе аплодисментов.

Он повторил чуть громче:

— Пить! Дайте мне воды!

Толпа встретила эту просьбу взрывом хохота.

— На, пей! — насмехался какой-то старик. Он окунул грязную тряпку в лужу и бросил в звонаря, но его хилых силёнок не хватило, чтобы она долетела до столба.

Эсмеральда, всё ещё взбудораженная после танца, окинула насмешников возмущённым взглядом и, отыскав свою обувь, ловко забралась по лесенке. Ошарашенная толпа притихла.

— Не волнуйся. Всё хорошо, — подбодрила плясунья несчастного, который смотрел на неё так, словно перед ним предстал ангел. Она сочувственно погладила беднягу по руке, стараясь не задеть раны, а потом отстегнула флягу от платья и поднесла к его губам.

— Спасибо, Эсмеральда. Ты так добра! — тихо, чтобы никто не слышал, шепнул Квазимодо.

— Прости меня, я не должна была этого допустить, — так же тихо ответила девушка и начала спускаться.

— Слава Эсмеральде! Такая красавица спасла от жажды такого урода! — кричали в толпе.

По лицу Квазимодо градом бежали слёзы.

Уже спустившись на землю, Эсмеральда заметила архидьякона, который тут же постарался принять безучастный вид. Его лысина сверкала на солнце, а взгляд блуждал где-то вдалеке. Тот, кто ещё недавно прожигал её взглядом, теперь казался холодным, как лёд.

Квазимодо только теперь заметил приёмного отца и в первое мгновение даже обрадовался ему, подумав, что Фролло пришёл его освободить. Но архидьякон старательно смотрел в сторону, и грудь звонаря пронзила такая боль, какую бессильна была причинить тысяча ударов плетью. Одно дело, когда единственный близкий человек просто не пришёл на помощь, а другое — когда он видит твои страдания и остаётся к ним совершенно безразличным…

— Это вы? Почему вы позволили им издеваться над бедным звонарём? — громко спросила Эсмеральда, стараясь поймать взгляд архидьякона.

— Он это заслужил, — как можно равнодушнее ответил тот, избегая смотреть на девушку. Нет, только не опозориться, только не выдать своих чувств! Но со стороны всё действительно выглядело так, будто он едва снисходит до нищей плясуньи.

— Вы бессердечный, чёрствый, ужасный человек! — Эсмеральда уже кричала во весь голос. — Я слышала, как он называл вас отцом! Значит, вы для него ближе всех, а сами даже заступиться за него не можете!

Фролло не сказал больше ни слова и быстро уехал, всё ещё сохраняя надменно-безразличный вид.

Квазимодо стоял у колеса весь отведённый судом срок. Эсмеральда тоже никуда не уходила. Разрезать толстые ремни и цепи она никак не могла, но время от времени посылала звонарю ободряющие взгляды и даже пела, чтобы ему было легче ждать освобождения.

Вскоре народ стал расходиться, но Эсмеральда оставалась рядом до последней секунды. Палач вскоре прогнал её и освободил горбуна.

Квазимодо побрёл в собор. Несмотря на то, что раны начинали болеть при каждом движении, на душе у него было радостно, ведь девушка, ради которой он готов был на всё, так тепло к нему отнеслась. Она даже не побоялась отвлечь от него внимание толпы! Пожалуй, впервые за всю свою жизнь Квазимодо чувствовал себя не обиженным судьбой уродом, а нужным кому-то и оттого счастливым человеком. И это было высшей наградой.

Эсмеральда вернулась домой поздно. В ответ на расспросы обеспокоенного Гренгуара она сказала только, что после его ухода продолжала выступать, но ничего не сообщила о своей помощи Квазимодо и перепалке с архидьяконом. По её мнению, она не сделала ничего необычного. К тому же девушка была вымотана и морально, и физически, а истерзанные ноги немилосердно болели. Убедившись, что Пьер всецело занят Джали, Эсмеральда приготовила отвар целебных трав и, смочив в нём чистую ткань, забинтовала ступни — этот способ был ей хорошо знаком ещё с тех пор, когда она только училась танцевать. После этого она без сил упала на свой тюфяк и тут же заснула крепким сном, несмотря на шумную возню, производимую её друзьями.

Пьер и Джали действительно не скучали в её отсутствие. Поэт продолжал учить свою рогатую подружку составлять слова из букв, и, к его восторгу, у неё получалось всё лучше и лучше. Козочка уже умела складывать и его имя, и своё собственное, а вчера её словарный запас пополнился именем учителя Пьера — Клода Фролло. Имя «Клод» было достаточно коротким, чтобы коза смогла его запомнить.

Утром Пьер очень удивил Эсмеральду, впервые отказавшись идти на площадь.

— Я лучше позанимаюсь с Джали, — говорил он, скармливая козочке яблоко. — Она такая умная и так быстро учится! Мы сможем привлечь ещё больше людей, но нам нужно немного времени.

— Ну хорошо, — согласилась добрая девушка, — сегодня я потанцую одна.

— Ты чудо! — обрадовался Пьер. — Только один день, обещаю!

Эсмеральда на прощание потрепала Джали по холке, протянула поэту руку для поцелуя и, захватив коврик и бубен, отправилась на площадь. По дороге она попробовала сделать несколько па и обрадовалась, поняв, что старый способ себя оправдал — ноги почти совсем не болели.

* * *

После вчерашнего происшествия на площади Клод Фролло заперся в своей келье. Квазимодо, вернувшись в собор, так и не встретился со своим приёмным отцом. И, пожалуй, сейчас он был этому даже рад. Добрый звонарь не умел сердиться, но не представлял, что они могли бы сказать друг другу.

Чтобы не расстраиваться, он начинал думать об Эсмеральде, и эти размышления были куда более приятными. Квазимодо впервые испытывал благодарность к кому-либо, кроме Фролло, но если архидьякон воспринимал его признательность как должное, то Эсмеральда вела себя так, будто не сделала ничего особенного. Звонарь вдруг понял, что очень хочет с ней поговорить — не просто сказать пару слов, как вчера, а по-настоящему побеседовать. И ему казалось, что у них бы это получилось — настолько дружелюбной и открытой была эта девушка.

Поэтому, как только на площади раздались звуки бубна, горбун моментально спустился со своей колокольни. Эсмеральда его заметила и даже помахала ему рукой, и Квазимодо нашёл в себе силы сделать то же самое. Завершив очередной танец, цыганка тут же направилась к нему, как будто они были добрыми друзьями.

— Благодарю тебя за то, что помогла мне, — сказал горбун. Ему всё ещё было неловко так свободно с ней разговаривать, но не выразить свои чувства он не мог.

— Не за что! — очаровательно улыбнулась девушка, и у Квазимодо тоскливо заныло сердце. Она такая красивая, такая добрая — а что он, урод, может ей предложить? У него нет ничего, что было бы достойно её… Минуточку, а ведь есть!

— Хочешь, я покажу тебе собор?

Цыганка даже захлопала в ладоши от радости:

— Конечно! Я всегда хотела посмотреть, что там внутри. Так же красиво, как и снаружи?

— Сейчас увидишь, — пообещал Квазимодо, беря девушку за руку. Она не дёрнулась от отвращения, а просто доверчиво сжала его пальцы, и от этого по всему телу разлилось приятное тепло.

Эсмеральда, конечно, предполагала, что собор внутри красив, но теперь, увидев его воочию, она была просто поражена. Причудливые остроконечные арки, которые, если запрокинуть голову, словно перетекают в переплетающийся узор, уходящие ввысь изящные колонны, тончайшая резьба, издали похожая на дорогое кружево… Каждая деталь этой каменной громады стремилась вверх, и Эсмеральде казалось, что она вот-вот взлетит. Но особенно восхитила девушку роза из витражей — в этот час через неё падал свет, и разноцветные блики разбегались по всему собору, оживляя его строгую мраморную белизну. Она протянула руку, и в её ладонь упала россыпь разноцветных огоньков. Ещё шаг — и по всему её платью, лицу и косам рассыпался призрачный бисер, как будто она на шутовском празднике угодила под град конфетти. Девушка закружилась в разноцветном вихре, заливаясь звонким смехом, который тут же подхватило и умножило соборное эхо.