Эсмеральда (СИ) - Страница 11

В толпе зрителей послышался смех.

— Ну и суд! — возмутился Жеан. — Такому судье надо сажать цветочки в собственном особняке, а не людей приговаривать!

Секретарь долго скрипел пером и наконец поставил точку. Все замечания судьи были тоже записаны.

Под конец с опозданием в зал вошел прево Робер д’Эстутвиль. На заседание он прибыл в крайне скверном расположении духа. Его должность всегда была связана со множеством хлопот, но сегодня прево просто вывели из себя! Ему казалось, что чуть ли не каждый парижанин решил в это утро обратиться к нему с какой-либо просьбой или напомнить о старой. Как будто он колдун и может по щелчку пальцев решить любое дело! Устав объяснять, что любые судебные дела требуют времени, право в конце концов просто сбежал во Дворец Правосудия, но всё равно опоздал. А опаздывать он крайне не любил, поэтому теперь готов был сорваться на любого, и в первую очередь — на подсудимого. Если бы этот уродец вёл себя смирно, ему не пришлось бы сегодня опоздать!

— Этот негодяй надо мною потешается, — пожаловался судья, как только право занял своё место. — А ещё он потерпевшую назвал поганкой! Издевается над судом!

— Ужесточить наказание! — припечатал обозлённый д’Эстутвиль.

— Приговариваю его к пяти часам у позорного столба! — провозгласил судья, а секретарь послушно записал.

— Нет, — возразил прево, — этого мало. Ещё пять ударов плетью! И добавить час!

Старик Барбедьен сделал вид, что всё услышал. Секретарь записал окончательный приговор. Квазимодо увели.

— Очень потешный был суд, — тихо фыркнул Жеан, обращаясь к школяру Жоффруа.

— Так ему и надо! — заметил другой школяр.

Суд был окончен. Однако после увиденного даже на душе у Жеана было неспокойно. Как знать, вдруг однажды и ему придётся предстать перед таким вот «вершителем правосудия»? Прогоняя внезапную хандру, он тряхнул кудрями и крикнул:

— Друзья, я приглашаю вас выпить со мной! После такого зрелища, чёрт возьми, мне необходимо пропустить стаканчик вина, а лучше не один!

Школяры, разумеется, отказываться не стали. Вскоре хохочущая толпа пересекла площадь и направилась к всегда гостеприимному кабачку «Яблоко Евы».

Гренгуар ушёл с площади. Сначала он собирался увести и Эсмеральду, которая так расстроилась из-за звонаря, что больше не могла выступать. Но девушка по какой-то причине упорно желала остаться, и Пьеру ничего не оставалось, кроме как прихватить Джали и ковёр цыганки и отправиться домой без неё.

На его уход никто не обратил внимания. Появление Квазимодо под стражей захватило внимание толпы. Парижане хорошо знали, что если кого-то в таком виде повели во Дворец Правосудия, то скоро будет наказание или казнь, а для почтенных горожан и то, и то было отменным развлечением.

Пока во Дворце Правосудия шло действо, больше похожее на жестокую карикатуру на суд, народ ждал. Более того, слух о грядущем «развлечении» мгновенно облетел окрестные улицы, и площадь быстро заполнилась желающими поглазеть. Среди последних скоро стала выделяться компания школяров — Жеан и два его приятеля, Жоффруа и Робен Пуспен. Хорошо подкрепившись в кабаке, они всё же решили посмотреть, чем завершится утреннее судилище, и теперь, после распитой бутылки вина, шумели ещё больше прежнего. Эсмеральда смотрела на эту компанию с плохо скрываемым отвращением.

Наконец одобрительный рёв толпы возвестил о том, что судебная процессия приближается. Первым появился глашатай, известный горожанам Мишель Нуаре, за ним шёл палач и сам осуждённый, которого вели те же двое солдат, что и утром.

Квазимодо под градом насмешек горожан и жалостливым взглядом Эсмеральды подвели к позорному столбу. Впрочем, столбом он назывался только условно — на самом деле это сооружение представляло собой огромный каменный куб. На его вершине, куда вела деревянная лестница, было закреплено колесо диаметром в человеческий рост. К этой конструкции конвоиры и подтащили несчастного звонаря. Толпа замерла в предвкушении.

Сначала глашатай зачитал приговор — скорее для вида, потому что его со всех сторон без конца перебивали крики зрителей. Больше всех, разумеется, старались неугомонные школяры.

— Вот и пришло наказание для урода! — вопил Жеан.

— Вот и результат суда! — вторил ему Жоффруа.

— Какой суд, такое и наказание, — усмехался Робен. — Всё правильно!

Жеан взобрался ему на плечи и продекламировал:

— Дамы и господа! Сегодня воспитанника моего брата, архидьякона Жозасского, выставляют на всеобщий позор! Полюбуйтесь на этого урода!

Квазимодо молча смотрел на беснующуюся толпу, не делая никаких попыток ответить. Он заметил Жеана, которого прежде не раз встречал в соборе, и даже в такую минуту сумел пожалеть своего приёмного отца, которому так не повезло с родным братом.

Вскоре он заметил совсем рядом с позорным столбом Эсмеральду. Девушка в ужасе оглядывалась вокруг, словно пытаясь найти в беснующейся толпе хоть одного доброго человека. В её глазах стояли слезы, а на непривычно бледном личике застыло настолько виноватое выражение, что в груди у звонаря закололо от нежности и жалости.

— Стойте, он не виноват! Он спасал меня! — закричала Эсмеральда, но в шуме людских голосов никто её не услышал. К тому же совсем рядом с ней надрывался Жеан:

— Получил по заслугам!

— Полное чудовище, — поддерживал его Жоффруа. — Даже если по этому делу он невиновен, по роже видно, что всё равно что-то наворотил!

Робен молчал, потому что устал держать Жеана на плечах.

Вскоре Квазимодо привязали прочными ремнями и цепями к колесу. Но и в таком положении он старался не терять из виду цыганку, и даже просто её сочувствующий взгляд смягчал его страдания.

Палач скомандовал начинать и нанёс осуждённому первый удар плетью. Солдаты завертели колесо, и с каждым его поворотом горбуну наносились всё новые и новые удары. Но он не издал ни звука, мужественно перенося эту пытку.

Потом на край столба рядом с колесом поставили большие песочные часы.

— Стоять тебе тут шесть часов, — сказал палач.

Затем солдаты и палач ушли. Квазимодо остался один на один с толпой.

Стоило представителям закона скрыться из виду, зрители, до этого ограничивавшиеся гвалтом и оскорблениями, совсем перестали сдерживаться. Какой-то юнец с громким хохотом запустил в Квазимодо яблочный огрызок, а вскоре на несчастного звонаря обрушился град всяких объедков вперемешку с воплями:

— Рожа кривая, получай!

— Вот тебе, чудище лесное!

— Сын сатаны!

— Зато лучший Папа шутов, — откликнулся на это замечание Жеан.

— Но и звонарь хороший, пусть и вид как у дьявола, — заметил Робен.

— Чего уж хорошего, от его звона деваться некуда! — возмутилась рядом какая-то старуха и с неожиданной ловкостью швырнула в Квазимодо камень. — Каждое утро будит, ирод! Днём хочешь отдохнуть, так он опять трезвонит!

Эсмеральда наблюдала за этой вакханалией с бессильным отчаянием. Эти люди совсем его не знают! Пусть Квазимодо и некрасив внешне, но душа-то у него куда добрее и благороднее, чем у них самих! Если она не может освободить его от цепей, то должна хотя бы заставить замолчать всех этих палачей! И тут у девушки появилась идея…

Она громко стукнула в бубен и скинула туфли, обнажив безупречные ноги.

Люди отвлеклись от издевательств над звонарём и переключились на цыганку. Девушка закружилась под звуки бубна, не обращая внимания на то, что грубые камни мостовой больно впиваются в ноги. Взмахивая рукой или делая пируэт, она представляла себе, что даёт пощёчину каждому из тех, кто недавно оскорблял звонаря, а теперь глазел на неё в восхищении. Это был танец-вызов, танец-наказание и одновременно — мольба о прощении.

Квазимодо, несмотря на боль в истерзанных плечах, постарался развернуться на колесе, чтобы лучше видеть этот удивительный танец. Ему мучительно хотелось поддержать плясунью хоть словом, выразить благодарность и восхищение её смелостью, но он молчал, зная, что, если он издаст хотя бы звук, в него снова будут кидаться. А ему не хотелось, чтобы усилия девушки, на ступнях которой уже показалась кровь, пошли насмарку.