Его счастливое детство - Страница 4

Мое внимание привлекал вертящийся манекен, на котором примерялись скроенные платья. Для меня оставалось загадкой, как можно на одном манекене примерять платья и толстых, и тонких заказчиц. Манекен тоже участвовал в наших играх, когда, оставшись одни, мы обряжали его с помощью булавок в разноцветные лоскутки.

Когда меня отдали в школу, видеться с Тусей я стал заметно реже, но помню, как он приходил иногда по вечерам и, усевшись рядом со мной за стол, занимался рисованием, пока я делал уроки…

Наша дружба продолжалась и после моего переезда на новую квартиру, но встречи стали носить, так сказать, гостевой характер.

Окончив школу, Туся поступил на вечерний факультет Индустриального института (в котором учился и я), параллельно учась в школе летчиков. Он погиб в воздушном бою во время Финской кампании 1940 года.

Дом, где прошло мое детство, сохранился, хотя после войны подвергся капитальному ремонту, после которого даже парадный вход был перенесен во двор, а на месте вестибюля была сделана жилая комната.

До революции это был обычный для Нижнего доходный дом, в котором сдавались квартиры верхнего, более комфортабельного этажа, а владельцы, как правило, жили внизу.

Дом был полукаменным, двухэтажным, выходящим своим фасадом на Звездинский сквер у его входа со стороны Большой Покровки.

До революции весь верхний этаж из 6-и комнат с большой прихожей и кухней снимали мой будущий отец и его товарищ – тоже холостяк и тоже преподаватель Нижегородской гимназии. У каждого из них было по три комнаты: кабинет, столовая и спальная. Их обслуживали приходящие кухарка и горничная. Комнаты были достаточно богато отделаны: с дубовым паркетом, высокими двухстворчатыми резными дверями, лепным потолком. Окна запирались не обычными шпингалетами, а сложными рычажно-ползунковыми устройствами с рельефными рисунками.

Через входную резную дубовую дверь вы попадали в вестибюль с окном и кафельным цветным полом, из которого широкая двухстворчатая дверь, наполовину застекленная толстыми фигурными зеркальными стеклами с фацетами и латунными окантовками, вела к широкой каменной лестнице. Рядом располагалась вторая, более простая дверь в квартиры первого этажа.

Когда моя мама вышла замуж, то поселилась в квартире отца. Домовладелец – богатая немка – сбежала на свою родину, дом был реквизирован и передан Горкомхозу, который быстро превратил его в советскую коммуналку.

В квартире все комнаты были проходными. В первой от прихожей и самой большой стояли гостиный гарнитур из мягкой мебели, пианино, письменный стол отца и полки с книгами. Это был кабинет-гостиная. Вторая комната – столовая – с большим обеденным столом, буфетом, стульями, двумя жесткими креслами и диванчиком, комодом под самовар и, наконец, моей детской кроваткой. В третьей комнате – спальне – располагались металлическая двухспальная кровать, турецкий диван со съемными подушками, шифоньер (его тогда называли гардеробом), дамский письменный столик и умывальник.

Из всей обстановки квартиры мое внимание больше всего привлекал умывальник. Отделанный ореховым шпоном, с двумя массивными беломраморными плитами, уютными узкими ящичками и педалью, умывальник был еще и моей любимой игрушкой.

Я полюбил этот умывальник еще до того, как маме подарили книжку Корнея Чуковского с его знаменитым Мойдодыром, полюбил его за педаль, нажимая которую можно было регулировать струю воды из крана. Может быть, именно благодаря такой конструкции умывальника я стремился почаще мыть руки, это вошло в привычку и сохранилось на всю жизнь.

Вторым любимым предметом домашней обстановки был громадный, чуть меньше кровати сундук, стоящий у печки рядом с моей кроваткой.| Сундук был окован сияющей лаком желто-оранжевой жестью и позолоченными полосками, переплетающимися в сложный рисунок из треугольников, ромбов и квадратов. Он играл роль моего детского стола. При движении по нему игрушечных трамвайчиков и паровозиков возникал шум, который был слышен у соседей за стеной.

Но лучшим местом для игр был, конечно, идеально гладкий, без единой трещинки, или заметного шва дубовый паркет в гостиной. Паркет не натирали, а мыли, как некрашеный деревянный пол, после чего он становился темным, как мореный дуб и, высыхая, постепенно светлел. Невозможно подсчитать, сколько пар чулок я порвал, ползая на коленках по этому паркету.

Дом отапливался дровами. Печи, выходящие в комнаты, были облицованы белым-белым изразцом. Я любил сидеть у топящейся печи и через приоткрытую чугунную дверцу смотреть, как завивается в колечки березовая береста, как шипит смола и потрескивают поленья. А потом появлялась наша Аннушка с ведром воды и длинными щипцами бросала прогоревшие головешки в воду. Головешки шипели, как злые змеи и испускали дух.

Я очень любил свой дом и потом, когда мы переехали в новую квартиру, он мне часто снился.

В раннем детстве я часто болел бронхитом. Когда начинался кашель, родители посылали Аннушку за нашим»«домашним врачом» в дом напротив. Там жил знакомый родителей, глазной врач Вицинский.

Это был среднего роста, папиного возраста человек с бородкой и приятным внимательным взглядом. Он садился на стул против окна, ставил меня между колен, выслушивал деревянной трубкой, хранившейся в разобранном виде в футляре, потом одевал на лоб круглое зеркало с дырочкой посередине и обследовал мои горло и нос. Мама стояла рядом с чайной ложкой и полотенцем. Ложку черенком совали мне в рот а полотенцем доктор вытирал обслюнявленные мною руки.

Потом, сидя за папиным письменным столом, доктор выписывал рецепт и давал устные наставления маме. Как и мой бронхит, лекарства и наставления не отличались разнообразием, и я уже знал наперед, что опять буду пить сладкую микстуру с загадочным названием «Петрусин», а мама будет растирать мою грудь я спину вонючим скипидаром и перепеленывать мое тело крест-накрест теплым и колючим шерстяным платком.

Когда я пошел в школу и начал приносить домой весь набор детских болезней, ко мне стали приглашать известного в городе еще с дореволюционных времен детского врача Залкинда, жившего неподалеку.

Если он приходил днем в отсутствие родителей, мама оставляла конверт и поручала мне передать его доктору, сказав сперва спасибо. Боясь забыть мамины поручения, я выполнял их сразу же по приходу врача, после его стандартной фразы: «Ну-с, так на что мы жалуемся, молодой человек?» Конечно, это был очень опытный врач, так как он всегда знал наперед и когда пройдет сыпь, и когда мне идти в школу.

Одну из причин моих частых бронхитов доктор видел в моем неконтролируемом гулянии во дворе, где я играл, бегал, потел и простужался. В те годы среди населения усиленно пропагандировался лозунг: «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья». Это значило, что надо было как можно больше бывать на воздухе, купаться и загорать.

Следуя этой теории и советам врача, родители решили пригласить мне бонну (воспитательницу), чтобы она гуляла со мной в любую погоду и попутно обучала чтению, письму, рисованию и другим полезным наукам. Наша Аннушка выполнять эти функции не могла, так как, во-первых, была очень занята домашним хозяйством, а, во-вторых, была неграмотна.

Так появилась в нашем доме Валентина Ивановна Шмелинг. Это была молодая, одинокая, незамужняя женщина из обрусевшей немецкой семьи, любящая детей и очень религиозная. Как мне рассказывала потом Аннушка, мама, зная это, просила Валентину Ивановну не водить меня в церковь. Валентина Ивановна добросовестно выполняла эту просьбу, а мама не знала, что в церковь меня уже давно водит Аннушка, и эту страшную тайну я храню даже от своего лучшего друга Туси.

Годы общения с Валентиной Ивановной были лучшими годами моего счастливого детства. Мягко, без наставлений и излишней дидактики, рассказывала она мне во время наших продолжительных прогулок поучительные истории из жизни Христа, его учеников, о подвигах античных героев и о наших великих предках – Минине, декабристах-нижегородцах. Дома она читала вслух детские рассказы Льва Толстого, сказки Пушкина, стихи Лермонтова и Некрасова, многие из которых я легко заучивал и потом декламировал довольным родителям.