Его счастливое детство - Страница 3

Аннушка появилась в нашей семье вскоре после моего рождения. Это был 1920 год, известный страшным голодом в Поволжье, разгулом инфляции, восстаниями и мятежами недовольных Советской властью крестьян. Родители платили миллионы за козье молоко, которым меня поили, так как у мамы молоко вскоре пропало. Чтобы как-то сводить концы с концами, мать набирала дополнительные уроки, а отец по совместительству преподавал на открывшихся курсах пехотных командиров Красной Армии, за что получал бесплатно военное обмундирование и красноармейский паек.

Аннушка – сравнительно молодая, неграмотная, незамужняя женщина с парализованной согнутой правой рукой, обладала всеми лучшими качествами истинно русской женщины: трудолюбием, бескорыстием, любящим добрым сердцем и скромностью. Одной левой рукой, развитой н сильной, как у кузнеца, она одинаково легко управлялась с мытьем полов, приготовлением пищи и покупкой продуктов на базаре. А по вечерам еще успевала посидеть со мной в Звездинском сквере – напротив дома, где обычно собирались домработницы и бабушки с детьми.

Имя «Анё», которым я звал Аннушку, появилось, как мне потом рассказывала мама, когда, я только начинал лепетать первые слова.

С самого раннего детства Аннушка укладывала меня в постель, обязательно крестила на ночь и часто рассказывала полюбившиеся мне сказки про Царевну-лягушку, про Аленушку и ее братца Иванушку.

У Аннушки в городе были старшая сестра, младший брат и взрослая племянница. Все эти родственники жили на Новой стройке – на буграх Окского откоса над Казанским вокзалом. У семейных брата и сестры были дети, и Аннушка часто брала меня с собой, когда шла навестить племянников.

Я помню, как с удовольствием играл там в их незамысловатые игрушки, сделанные руками отцов из подручных материалов, или купленные на дешевом базаре.

Но больше всего мне нравилось, когда меня, как взрослого, усаживали со всеми за стол, и я пил чай в прикуску с замечательным постным сахаром и халвой.

Однако, и постному сахару и детским игрушкам я предпочитал брата Аннушки – слесаря. Это был стройный, с улыбчивыми глазами, высокий и молодой (по сравнению с моим отцом) человек, который отдавал свое внимание не пришедшей в гости сестре, а мне. После чая, он сажал меня за край стола и, сдвинув посуду и освободив поднос от самовара, начинал вместе со мной разбирать старый будильник с двумя большими блестящими колокольчиками. При разборке стрелки вдруг начинали бешено вращаться, позванивал звонок и все это было крайне интересно. К сожалению, на сборку будильника времени всегда почему-то не хватало, и мы уходили, оставляя поднос с кучей зубчатых колесиков и осиротевшим циферблатом.

У старшей сестры Аннушки – Татьяны было две дочки – Оля и Юля. Их отец работал литейщиком на местной фабрике, и у девочек были игрушки, выполненные из чугунного и цветного литья: маленькие утюги, детские игрушечные сковородочки, горшки и еще что-то в этом роде.

Оля была доброй, покладистой девочкой чуть моложе меня, и мы хорошо с ней играли и у нее дома, и в их дворе. Татьяна Ивановна иногда приходила к нам помогать Аннушке в стирке крупного белья и приводила с собой Олю. Тогда мы играли в мои игрушки и никогда не ссорились.

Аннушка была верующей, и в углу над ее кроватью висела икона и всегда горела лампадка из малинового стекла. За иконой хранилась бутылка со святой водой, которой она меня поила потихоньку от мамы, когда я хворал.

С самого раннего детства Аннушка росла с парализованной рукой, как следствие испуга, перенесенного еще в младенческом возрасте.

Аннушка регулярно ходила в церковь при Крестовоздвиженском монастыре, в которой у нее был «свой» священник, исповедовавший ее. Этот священник с заросшим бородой интеллигентным лицом изредка навещал Аннушку. Она принимала его на кухне, угощала чаем, а я, конечо, вертелся тут же, показывая батюшке свои игрушки.

В церковь мы заходили всегда по пути на Новую стройку. Аннушка развязывала узелок на уголке своего головного платка, вынимала оттуда медяки и покупала несколько свечек, а мне – просвирку, и если в это время службы не было, я любил рассматривать низко висящие иконы и определять, какая мне нравится больше всего.

При монастыре размещалось большое старинное кладбище, на котором были похоронены мои дедушка и бабушка со стороны матери. Их надгробия с литым металлическим крестом были обнесены высокой оградой с дверкой и крышей и казались мне, ребенку, уютной беседкой.

Аннушка научила меня молитвам «Отче наш» и «Богородице, дева радуйся», которые я шептал ложась спать. Я, со своей стороны, учил ее читать, но дальше знания букв дело у нас почему-то не пошло.

Моим самым лучшим, или, как говорят, закадычным, товарищем был соседский мальчик Толя. Я его звал Тусей и помню с того времени, с которого помню себя. Моя мама и Аннушка называли его также этим именем. А его родители звали его только, полным именем – Анатолий, и мне это всегда казалось странным. Я искренне считал, что детей называют полным именем, когда ими недовольны.

Туся жил в двухкомнатной квартире под нами. Он также был единственным ребенком и на год младше меня. Его отец работал не то бухгалтером, не то счетоводом, мать – домашней портнихой. Маленькую вторую комнату они сдавали пышной, ярко накрашенной женщине, а сами занимали большую проходную в три окна. Кровать родителей была отгорожена ширмой, за которой также переодевались заказчицы для примерок. Тусе стелили на ночь на кушетке, обитой вытертым дерматином и больше похожей на топчан.

Они жили намного беднее нас, но я по-детски завидовал Тусе, когда его отец, приходя с работы, всегда приносил сыну небольшую шоколадку с яркими картинками на обертке. Внутри каждой такой шоколадки находился талончик. Набрав определенное количество таких талончиков, можно было бесплатно получить призовую шоколадку.

Мне дома дарили шоколадки только по праздникам. Это всегда были Золотой или Серебряный ярлык – самые дорогие и престижные. Но на их обертках, к сожалению, были только названия, правда, выполненные большими буквами и рельефные, что меня, конечно, мало трогало.

С Тусей мы играли в нашей пустой квартире. Я вызывал его к себе, постучав половой щеткой в пол. Домой его отводила Аннушка, чтобы не обидели взрослые ребята, собиравшиеся в вестибюле покурить.

Туся был покладистым товарищем и, сознавая мое старшинство в возрасте, всегда поддерживал предлагаемые затеи, хотя и сам был горазд на выдумки. Мы играли обычно до прихода мамы, а затем вместе полдничали, или обедали. Когда мама угощала нас леденцами «Барбарис» – прозрачными, разноцветными круглыми палочками – начиналось соревнование «по заострению концов». Участники придуманной нами игры, должны были, не прибегая к зубам, действуя языком и губами, заострить концы конфеты. Выигравшим считался тот, кто сделал это первым. Качество «заточки» проверялось уколом в ладонь. Приступая к игре, мы придвигали кресло к окну, садились на его подлокотники лицом друг к другу и усиленно работали языками, глядя в окно.

Для нас, дошкольников, окно на улицу с оживленным движением, было, наверное, тогдашним экраном телевизора. Столько интересных вещей можно было увидеть в окно. Вот стоят извозчики у входа в Звездинский сквер и одна лошадь смешно вскидывает головой, пытаясь достать остатки овса из надетой на морду торбы. У водоразборной колонки образовалась очередь, в основном женщин, терпеливо ожидающих, когда подъехавший водовоз наполнит свою огромную бочку через шланг. Рядом остановился мороженщик со своей тележкой и, открыв ящик, достает и одевает белый фартук…

А как интересно было смотреть на прохожих, бегущих от внезапно хлынувшего ливня под навесы и в подъезды домов, откуда потом самые нетерпеливые и смелые выскакивали, не дождавшись прекращения постепенно утихающего дождя!

Когда ко мне стала приходить Валентина Ивановна, наши встречи и игры с Тусей были перенесены в его квартиру. Там мы играли после обеда до прихода его отца. У Туси было мало игрушек, но зато была терпеливая Мурка, позволявшая укладывать себя в сооруженную нами постель. В игру пускались многочисленные, разноцветные лоскутки, которыми был усеян пол около стола.