Дьявольский коктейль (сборник) - Страница 82

– Я не сидел верхом лет девять или десять, – ответил я.

Конюх дал мне очень спокойную лошадь с угловатыми коленями. Западное седло показалось мне мягким креслом после плоского, как почтовая марка, седла, к которому я привык. Конюх затянул его кожаными шнурками шириной три дюйма. Хорошая, мягкая кожа, можно целый день ездить верхом и не натереть лошади бока.

Часть ранчо занимал небольшой, не больше акра, паддок, огороженный брусьями и поросший сочной травой. За завтраком я смотрел в окно на лошадей, пасшихся на нем: три кобылы, два маленьких жеребенка и два жеребца. Оба жеребца гнедые, но у одного была белая звездочка на лбу, и он не был чистокровным.

– А там что за лошади? – спросил я конюха.

Он немного помолчал, видимо, раздумывая, как бы поделикатнее ответить городскому туристу, да еще и иностранцу, и наконец сказал:

– Мы здесь, на этом ранчо, разводим лошадей.

– О, понимаю. И у вас много жеребцов?

– Три или четыре. Большинство из них, – он показал на животных, терпеливо ждавших гостей ранчо, – мерины.

– Этот гнедой хорошо смотрится, – проговорил я.

Конюх проследил за моим взглядом и снова посмотрел на меня.

– Он у нас новый, – объяснил конюх. – Полукровка. Матт купил его в Ларами две-три недели назад. – В его тоне слышалось неодобрение.

– Он вам не нравится?

– Слаб в кости для наших гор, – коротко бросил он, затягивая последний шнурок. – Удобно?

– Прекрасно. Благодарю вас.

Он кивнул с небрежным дружелюбием и направился к другому гостю узнать, не надо ли чего. Конюхи отличались от гостей только по возрасту и одежде. Все они были молоды – от восемнадцати до тридцати лет, некоторые из них были студентами, подрабатывающими на каникулах. Среди гостей преобладали родители и дети, едва ли хоть одному из взрослых было меньше тридцати. Бетти-Энн со знанием дела сообщила мне, что ковбоев нигде ковбоями не называют, только в кино, а правильное слово для конюхов на ранчо – рэнглер. И на ранчо Хай-Зии не держат скота, поэтому здесь нет скотников, тут только рэнглеры, которые ухаживают за лошадьми, а лошади нужны для прогулок туристов.

По одежде рэнглеры отличались от гостей меньшим пижонством, меньшей наглаженностью, большей запыленностью. В пять тридцать утра они уже готовили лошадей. Отпускники отдыхали, а для рэнглеров это была тяжелая работа.

– На ночь лошадей пускают пастись на холмах, а по утрам загоняют на ранчо, – объяснил мне Уилки.

Мы выехали на прогулку двумя группами, в каждой по двенадцать гостей и два рэнглера. Сначала перешли по плоскому деревянному мосту узкий поток и потом поднялись на Тетон, возвышавшийся напротив. Когда в лесу мы вытянулись на тропинке в один ряд, Уилки ехал впереди меня, а Бетти-Энн сзади, и оба, не переставая, болтали.

– Лошадей выпускают на ночь в горы, потому что в долине не хватает пастбищ, мало травы. – Уилки повернулся в седле в профиль ко мне, чтобы я лучше слышал. – Лошади каждую ночь убегают за десятки миль. К некоторым рэнглеры привязывают колокольчики, как к коровам в Швейцарии, чтобы утром найти их. Колокольчики привязывают к вожакам. Понимаете, есть лошади – природные лидеры, другие подчиняются им. – Он добродушно улыбнулся. – Уверен, это тяжелый труд – собрать их утром, когда светит солнце и от деревьев падают тени.

Уилки точно подметил эту особенность леса, потому что мы проехали мимо группы из трех лошадей, стоявших за кустами, и я не заметил их, пока одна не мотнула головой и не зазвенел колокольчик.

– Рэнглеры пригоняют на ранчо столько лошадей, сколько нужно для прогулок, – вступила Бетти-Энн. – Остальные остаются среди холмов. Может, их приведут завтра, если они попадутся первыми.

– Бывает так, что лошадь пропадает на целую неделю? – спросил я.

– Пожалуй, – неуверенно ответил Уилки. Он и в самом деле не знал. – Конечно, если им нужна именно эта лошадь, то рэнглер поедет в горы и найдет ее. Я знаю, так бывало.

– Кто умеет хорошо ездить верхом, может утром поехать с рэнглерами в горы собирать лошадей, но они скачут вверх-вниз, а не ездят прогулочным шагом, – сообщила Бетти-Энн.

Тропинка, по которой мы ехали, была пологой и каменистой.

– Эти лошади, дорогая, для того и созданы, – ласково проговорил Уилки. – Они не похожи на тех спокойных животных, какие были в школе верховой езды у нас дома.

На одиннадцати тысячах футов над уровнем моря тропинка уперлась в маленькое затененное деревьями плато, откуда открывался захватывающий дух вид на долину, поросшую соснами, с большим сверкающим озером посредине. Все схватились за фотоаппараты и взволнованно защелкали затворами. То и дело раздавались восклицания, что такая красота требует тишины. Потом обе группы снова стали спускаться вниз.

Во время ленча Йола спросила, понравилась ли мне утренняя прогулка, и я без усилия ответил, что понравилась. Дети Уилкерсонов называли меня Ганс и просили после ленча поплавать с ними в реке. Уилки хлопал меня по плечу и говорил, что я хороший парень. Бетти-Энн, не заметив интереса к себе, начала раздраженно поглядывать на меня, что могло бы изменить мнение мужа, если бы он заметил ее настроение.

Я вышел из-за стола последним и захватил большой ломоть хлеба, завернув его в бумажную салфетку. У себя в коттедже я достал пакет со специально привезенными продуктами, наполнил карман кусочками сахара, а на хлеб положил целую банку сардин. С хлебом, завернутым в салфетку, я лениво побрел через кусты к маленькому паддоку с кобылами и жеребятами.

Там я положил на одну руку сахар, а на другую – хлеб с сардинами. Кобылы подошли и выбрали сахар. Жеребята выбрали сахар. Запыленный жеребец-полукровка, которого Матт купил недели две-три назад в Ларами, оказался менее любопытным, чем остальные, и подошел последним.

Он понюхал сардины, поднял голову, насторожил уши и посмотрел на вершины гор, будто услышал отдаленный зов, почувствовал забытый запах. Его нежные ноздри задрожали. Я смотрел на великолепную линию головы, на изящный разрез глаз, на совершенный переход головы в шею. У него были грудь чистокровного породистого жеребца и колени скаковой лошади.

Гнедой наклонил голову к сардинам и съел их все до единой.

Йола и Матт Клайвы жили в отдельном коттедже, а не в главном доме, где были только столовая, кухня, гостиная и комната для игр на случай сырой погоды.

Йола вывела из-под навеса рядом с ее коттеджем грязно-оливковый пикап с маленькими белыми буквами на дверцах и уехала по пыльной дороге. Изумленно улыбаясь, я смотрел ей вслед. Полное соответствие тому, что видели водители лошадиного фургона. Они оба вспомнили, что видели фургон «Снэйл экспресс» и зеленый пикап. Водители, должно быть, видели эти две машины несколько раз, потому и запомнили.

Гостям разрешалось пользоваться телефоном, который находился в коттедже Клайвов. Я постучал в дверь и вошел. Пусто. Дверь не заперта, хотя в замке торчит ключ. В коттеджах гостей замков не было, можно было запереться только изнутри на простой деревянный засов.

Быстрая экскурсия по коттеджу Клайвов показала, что он состоит из двух отдельных спален, гостиной, ванной, кухни и офиса. Я поставил в незаметных местах три подслушивающих устройства и не спеша, спокойно вышел. Потом сел в «Шевроле» и отправился в Джексон, где вероятность, что кто-то подслушает разговор по телефону, была меньше. Я позвонил в «Жизненную поддержку» и долго говорил. Вклад Уолта в нашу беседу состоял из тяжелых вздохов и протестов, что «так действовать нельзя».

– Послушайте, Уолт, – сказал я наконец, – мы не полицейские. Как мне представляется, ваша компания обрадуется, что застрахованная собственность возвращена, и не будет задавать вопросов. Правильно? А моя задача – вернуть Крисэйлиса Дэйву Теллеру. И все. Ничего больше. Если мы начнем действовать так, как хотите вы, то столкнемся с целой ордой ловких адвокатов и, вероятно, получим мертвую лошадь.

Трубка долго молчала. Наконец Уолт сказал:

– Хорошо. Ваша взяла.