Дьявол в поэзии - Страница 9

Значит, здесь нет спора ангела с дьяволом из-за человеческой души, а есть только, как в Антигоне Софокла, столкновение двух законов, оканчивающееся не вооруженной борьбой, но решением ареопага. Суд оправдывает Ореста половиною голосов, грозных же богинь умилостивляет обещанием вечного поклонения в городе Афины, которому они и дают свое благословение, уже как добрые «Эвмениды».

И снова, по греческому обычаю, из дисгармонии вытекает гармония.

Эвмениды отличаются прежде всего неумолимым характером исполнительниц правосудия. Их мстительный гнев оставляет в глубоком покое людей с чистым сердцем и чистою душой, но горе грешнику, горе убийце, он должен своею смертью ответить за пролитую кровь!

Как на земле палачи, несмотря на то, что они нужны, преследуются презрением людей, так и эти «суки Гадеса, затравливающие на смерть преступника», не пользовались симпатией богов и были обречены на вечное одиночество.

В позднейшие времена, когда вера греков ослабела, Эврипид низводит в своем Оресте этих «диких жриц ада, ужасающих чудовищ» до обыкновенного бреда воображения, до галлюцинаций, угнетающих измученный бессонницей мозг убийцы.

Однако, тот же самый поэт, не отличающийся, как большинство скептиков, последовательностью, но притом любящий сценические эффекты, вводит в своего «Неистового Геракла» оригинальную адскую фигуру, а именно ведьму безумия, дочь Урана и Ночи, Лиссу, которая по приказанию Геры должна помутить рассудок сына Алкмены. При этом она так жалуется на судьбу и критикует своих повелителей: «Среди богов судьба моя не завидна, и я неохотно нападаю на милых мне людей… Гелиос мне свидетель: дело это я делаю против воли, ибо во что бы то ни стало должна служить Гере»…

Говоря об адских владыках, нельзя не упомянуть об одном божестве прежней династии, царице ночи и руководительнице чародейских сил природы, трехликой Гекате, которой были подвластны все призраки мрака (Эмпузы у греков, Маны и Лемуры у римлян), и которой поклонялись знаменитые и прекрасные чародейки древности – несчастная Медея, изменчивая Цирцея, а также омерзительная некромантка, Эрихто из «Фарсалы» Лукана.

К числу зловредных существ нужно прибавить также и предательскую, до сих пор еще не выясненную Атэ.

Она смущает и ссорит людей друг с другом; это она не только посеяла смуту между Агамемноном и Ахиллом, но обошла и самого Зевса в вопросе первородства Геракла. Зевс разгневался и изгнал ее навсегда с Олимпа.

В этом существе, сеющем зло без всякой цели, из одного только удовольствия докучать людям и богам, кроется, действительно, что-то сатанинское, а самый факт свержения её с небес дланью наивысшего бога еще более увеличивает эту аналогию.

Эта интересная фигура только у одного Гомера носит мефистофелевский характер. Позднейшие поэты не только не развили, но даже и совсем подавили его, обращая Атэ в какую-то богиню проклятия, подобную Немезиде или суровым, но справедливым Эвменидам.

Здесь нет ничего удивительного: фигура, представляющая какое-то абсолютное зло, лишенная всех положительных элементов, не могла долго удержаться в гармоническом греческом мире, где самые ужасающие чудовища давали жизнь благороднейшим существам: так, из крови отвратительной Медузы вышел крылатый Пегас, который помог Беллерофону победить Химеру.

Римская поэзия, как отражение поэзии греческой, не заключает в себе новых демонических элементов[18].

Мы встречаем здесь те же самые фигуры, только с более грубыми, суровыми и плебейскими чертами.

Угрюмые «суки справедливости», Эвмениды, у римских поэтов утратили свой благородный характер охранительниц «старого закона» от «молодых» богов и снизошли до уровня обыкновенных, грубых палачей, которые мучат грешников в аду. Вергилий в VI книге Энеиды рассказывает так: «Мстительница Тизифона берет бич и ударами его истязает тела грешников»… Овидий же в «Ибисе» рисует во сто раз более ужасный образ деятельности фурий: «Одна из них крепким бичом рассекает тебе бок, чтобы ты сознался во всех твоих грехах, а другая отдает твое рассеченное тело в жертву змеям и медяницам, что живут в глубине Тартара; третья приставит к огню твое дымящееся лицо»…

Отсюда недалеко уже и до мучений Дантовского ада!

В аде Гомера подобных картин мы не встречаем. Вообще, наказаниям там подвергаются, кажется, только великие безбожники: Сизиф, который сковал смерть; Тантал, который искушал могущество и всеведение богов; Иксион, который возжелал любви Юноны, Данаиды и т. д. И их в аду мучают не фурии, а они сами мучатся исполнением какой-нибудь бесцельной работы (скатывание каменьев на вершину горы, наполнение вечно порожних бочек), либо невозможностью удовлетворить голод и жажду.

Правда, между Гомером и Вергилием и Овидием лежат окрашенные восточным мистицизмом доктрины Платона о бессмертии, трансмиграции, совершенствовании и падении человеческих душ. Автор Энеиды ясно высказывается за доктрину метемпсихоза, влагая в уста Анхиза рассказ о духах, которые пьют воду Леты, чтоб, «утратив память того, что было, явиться на свет, одевшись в новое тело».

Кроме истязаний грешников, фурии исполняли разные поручения мстительных богов, в особенности же богинь. Юнона высылает Тизифону из глубины бездны помешать разум Фиванского царя, Атамаса, и жены его, Иноны, за распространение культа Бахуса. Другая, Алекто, тоже по приказанию супруги Юпитера, является на землю, чтобы сеять раздор между людьми.

Обе исполняют приказание охотно, летя в мир «точно отравленные стрелы, наносящие неизлечимые удары» («Энеида», III). Ни одна из них не жалуется, как Лисса Эврипида, на свою ужасную должность, и это необыкновенно приближает их к нашему сатане, хотя послушное исполнение воли богов и низменность положения сводит эту аналогию до очень малых размеров.

Резюмируя всё, что мы сказали о сатанических элементах античной литературы, мы приходим к убеждению, что сумма всех сторон классического дьявола настолько же не равносильна угрюмой фигуре библейского сатаны, насколько сумма всех владык Олимпа, подчиненных неизбежности и вместе с тем ограниченных пространством и временем, не дает возможности составить понятия о предвечном, свободном и бесконечном Иегове.

В свою очередь, однако, с минуты, когда восторжествовала новая вера, а религия римлян и греков была признана за дело ада, боги же её за дьяволов, много, очень много мифологических понятий внедрилось в воображение поэтов и народов, чтобы ожить там вновь в качестве атрибутов сатаны.

Половина описания ада Данте и Тассо основана уже на модифицированных воспоминаниях классической мифологии.

«Да не будут тебе Бози, инии разве меня», так звучала первая и самая важная заповедь религии древних евреев.

Мы нарочно говорим «древних», потому что впоследствии, в особенности после вавилонского пленения, а также персидского и македонского правления, израильский народ усвоил себе множество новых элементов, которые, не изменяя вконец религии предков, замутили однако её первобытную чистоту и положили начало различным умозрениям ученых и раввинов. Из этих умозрений мало-помалу выросли системы Талмуда и Каббалы, до сих дней оказывающие преимущественное влияние на религию и характер различных еврейских сект.

Для истинного поклонника Моисея и Пророков существовал только один Бог, Егова, или, как это имя читается современными филологами, Ягве, который не только один сотворил мир из ничего, но также один награждал и карал своих поклонников, по мере их деяний, добром или злом, наслаждением или страданием. Таким образом, беспристрастный и суровый монотеизм не допускал других самостоятельных сил, враждебных наивысшему Богу.