Дьявол в поэзии - Страница 7

Зогак царит на троне мира, Фауст из погребка Ауэрбаха выезжает на винной бочке; Зогак, скованный рукою доблестного витязя, рвется и мечется в глубине скалистой пещеры; Твардовского черти уносят сквозь каминную трубу. В этих характерных подробностях ясно пробивается всё преимущество пылкой фантазии востока над грубым, тяжелым воображением севера. И правду сказал Гёте устами Мефистофеля:

Замысел запечатления акта договора зловещим сатанинским поцелуем тоже гораздо красивей пресловутых документов на «бычачьей коже», – тут сухой юрист начинает брать верх над героем, а «буква» уже и совсем взяла верх над «духом». Как великолепен, во всей своей грозе, страшный союз со змеями, который делает Зогака одновременно и жертвою, и палачом!

Или эта омерзительная «френофагия», это бросание в вечно отверстые, голодные, шипящие пасти зла живого человеческого мозга!

Все эти черты, с которыми Фирдоуси нас знакомит при помощи только одной описательной манеры, обладают такою поэтическою жизненностью, что под пером какого-нибудь поэта-философа могли бы и ныне переродиться в глубокие и выразительные символы различных психико-общественных процессов.

Что касается самого олицетворения зла в образе Иблиса, то оно не уклоняется чересчур далеко от позднейших типов. Главная разница между ним и сатаной заключается в том, что он добивается не столько души Зогака, сколько уничтожения человечества, а он его ненавидит, ибо оно поклоняется Ясдану[17].

За исключением всего этого, Иблис держит себя так же, как и все другие демоны: принимает разные обманчивые виды, лжет и т. д. Но так как он зол по своей натуре, а не вследствие падения, то в его характере нет ни одной из черт, которые у европейских типов падшего архангела напоминают его благородное происхождение.

Обратимся однако к поэме. Пленение Зогака не изменило последствий греховного деяния. Злой дух, найдя однажды доступ на землю, не перестал уже хозяйничать на ней. Вся первая, мифическая часть эпопеи Фирдоуси, это описание борьбы добра, героями которого являются иранцы, со злом, олицетворяемым туранцами. Борьба эта ведется на земле и преимущественно при помощи земных средств. Влияние чудесного здесь играет меньшую роль, чем в индийских эпопеях; но в некоторые моменты сверхъестественные существа принимают непосредственное участие в столкновениях людей.

Самым богатым в этом отношении является эпизод об экспедиции Кай Кавуса в Мазандеран, царство колдунов и колдуний, находящегося под специальным покровительством дивов или злых духов.

Кай Кавус, шах Ирана, дозволил себе поддаться искушениям дива, который, желая погубит царя и государство, принял образ певца и начал воспевать чудеса очарованного края. Экспедиция, конечно, совсем не удалась. При помощи злых духов иранское войско попало в неволю, Кай Кавус окончательно ослеп.

Тогда на помощь иранцам является герой Рустем и идет отыскивать главного виновника, страшного дива, Сефида, одного из замечательнейших демонических типов поэмы, равного разве только одному Иблису. Войдя в какое-то темное ущелье, Рустем оглядывается вокруг и «видит тело, подобное горе, с черным ликом и волосатою спиною; поверхность земли, казалось, была мала для него; то был Сефид, див, который дремал лежа».

Пробужденный криком Рустема, демон вскакивает; «покрытый медными латами, он махает огромным камнем в воздухе и с бешенством направляется к Рустему».

При виде этого чудовищного явления Рустем ощутил в сердце своем страх, но вскоре, придя в себя, бросился с мечом на дива, после долгой и тяжкой борьбы убил его и, вынув из его груди сердце, взял с собою, чтобы кровью Сефида возвратить зрение ослепшему королю.

Хотя грозный воин Аримана погибает от руки человека, но это не особенно оскорбительно для его демонической натуры. Рустем тоже не обыкновенный человек, а герой, одаренный почти сверхъестественной отвагой и силой. С другой стороны, фигура Сефида, как и других, родственных ему фигур подвергаются у Фирдоуси уже чересчур антропоморфическому толкованию. Главным достоинством героев Ирана была физическая сила, и поэт не мог чрезмерно идеализировать демонов, потому что таким образом сделал бы совершенно невозможным всякое столкновение между ними и человеком.

В европейских легендах люди побивают чертей, но не силой, а остроумием, находчивостью и юридическими кляузами. Древние персы были чересчур прямы и наивны для этого.

Например, тот же самонадеянный Кай Кавус, который, по милости демонов, испытал страшное поражение в Мазандеране, вновь поддается соблазну дива, принявшего на себя образ прекрасного юноши, покушается на воздушный поход против небес и, к великому удовольствию Аримана, падает вместе с колесницей и впряженным в нее орлом и ломает себе несколько ребер. Когда же дело доходит до рукопашной расправы, злые духи персов держат себя совершенно так же, как и их западные собратья.

Да и то сказать, не мало элементов парсизма перешло в Европу, отчасти при посредстве евреев, отчасти с ересью Мани, который, желая создать какую-то всеобщую религию, слил маздеизм с христианством и, к великому огорчению св. Августина и других отцов церкви, заразил своею синкретическою доктриною множество умов. Правда, манихеизм был задавлен, но влияние его еще долго чувствовалось в Европе и сильнее всего проявилось между XI и XIII веками в доктринах сект Богомилов и Альбигойцев, которых святая инквизиция уничтожала огнем и мечом.

Религиозные верования Персии составляют полнейший контраст с воззрениями её победоносной противницы, Греции, которая хотя и приносила от времени до времени жертвы злым богам, но тем не менее не знала ни одного сверхчеловеческого воплощения «зла». Это бессознательное отсутствие дуализма до некоторой степени приближает окрашенный пантеизмом политеизм Эллинов к религии их арийских родичей долин Ганга.

Однако индийская мифология, стоя значительно ниже греческой в эстетическом отношении, значительно превышает ее своим философским символизмом.

Для индуса существовала только одна бесконечность, грек более охотно вращался в границах законченного, земного бытия. У индусов всё, не исключая зла, представляло эманацию наивысшего, не сверхземного только, но и сверхнебесного естества; у греков как люди, так и боги в конце концов были детьми или внуками праматери земли (Геи), которая сама вышла из лона предвечного хаоса.

Обе эти системы обладают настолько внутреннею цельностью, что в них не могло быть места для этического дуализма. Но тем не менее, вершина Олимпа не царила так высоко над миром, как неприступные вершины Гималаев. Эллинские боги, олицетворяющие главные законы и моральные силы, жили в более тесном союзе с человеком, чем индийские метафизико-космологические абстракции, которые, если и хотели общаться с людьми по-человечески, то должны были сначала материализоваться и облекаться в телесные одежды (аватар).

Это фамильярное общение с сверхъестественным миром придало эллинской мифологии известный характер гармонии и ясности, который Мюссе бесподобно очертил в своем вступлении к «Ролла», начинающемся словами:

Regrettez-vous le temps où le ciel sur la terre Marchait et respirait un peuple de dieux… [Сожалеете ли вы о том времени, когда небо на земле шло и дышало народом богов…] и заканчивающемся минорной нотой сожаления над тем, что грустное «сегодня» так непохоже на веселое «вчера».