Дьявол в поэзии - Страница 6
Мир, из-за которого шла борьба, – была прежде всего земля, и её обитатели – значит, человечество являлось осью, вокруг которой вращался маздеизм.
Так как болезни, голод, холод, докучливые насекомые, ядовитые гады, сорные травы, – одним словом, всё, что приносило вред здоровью, жизни и безбедному существованию человека, считалось делом Аримана, то усердному поклоннику Ормузда не достаточно было, как индусу, ограничиться только пассивными добродетелями: кроме молитв, чистоты и жертв, одним из главнейших обязательств иранца являлся труд в самом широком значении этого слова. Трудясь, он укреплял и расширял владычество своего творца и покровителя Ормузда, нанося единовременно удары могуществу их общего врага, Аримана:
– говорит один из отрывков Авесты, этой библии энергичных и подвижных жителей Ирана.
Сущность маздеизма, по-видимому, в течение веков подвергалась внутренним изменениям. В особенности огромное влияние, произведенное на религию Зороастром, вызвало магизм, который, приспособившись наружно к староперсидской религии, внес в нее новые элементы, туранско-аккадского происхождения (ср. Lenormant «La magie chez les Chaldéens» стр. 192–210). Вера в единовременное существование Ормузда и Аримана осталась и впредь главным религиозным догматом, но на них уже не смотрели, как на двух представителей двух различных сил и миров, а как на влияние одной и той же первобытной субстанции – «Зервана-Акарана» (безграничное время).
Таким образом, место безотносительного дуализма занял пантеизм, может, более глубокий с метафизической точки зрения, но менее энергичный и этически чистый. Книги после-Александровской эпохи заключают эту модифицированную доктрину, с которой правоверные почитатели Зенд-Авесты перед тем боролись долго и упорно. Дарий, сын Гистаспа, хвалится в надписях на скалах Бегистана, что, вступив на престол, он победил «ложь, внесенную магом узурпатором Гауматой» (псевдо-Смердесом). Со временем, однако, магизм, не отрекаясь от Зенд-Авесты, сумел удержаться так, что имя «мага» стало в Персии синонимом священнослужителя.
Кроме этических максим, религиозных гимнов и литургических предписаний, книги Зенд-Авеста, предполагаемым автором которых был Зороастр (Заратуштра), заключают множество легенд и рассказов, составляющих как бы отдельные рапсоды гигантского мифически-исторического эпоса иранцев.
Остатки эти, после многих веков и после неудачных усилий[13], наконец были соединены гениальным поэтом в одно органическое целое, известное в истории персидской литературы под именем «Книги царей» (Шах-Намэ). Автор этого труда Абдул Засим Мансур (940-1020), награжденный титулом Райского (Фирдоуси), исповедовал, положим, магометанскую религию, но жил в ту эпоху, когда династия Гаснавидов, стремясь к совершенной независимости от халифата, всеми силами поддерживала политически-национальные аспирации персов и старалась возбудить любовь к старым легендам и традициям. Хотя в обработке этих преданий влияние ислама до некоторой степени смягчило яркость маздеистского дуализма, но изгладить его совершенно не могло, и поэтому «Шах-Намэ» Фирдоуси может считаться прямым и непосредственным, хотя, может быть, и немного запоздалым, продуктом древне-иранской культуры.
Известный любитель и знаток персидской литературы, Фридрих Шак, говорит ясно в своем предисловии к переводу «Книги царей», что не только ядро, но и главные черты этой эпопеи так же древни, как и религиозные доктрины книги «Вендидад» (1-я часть Авесты[14]).
Видя, какую ценность для наших исследований представляет этот поэтический документ, мы можем приступить к разбору соответственных частей произведений Фирдоуси.
На первых же шагах мы наталкиваемся на необычайно характерный эпизод борьбы двух враждебных этических элементов, а именно – добровольное склонение человека в сторону зла взамен материальных выгод.
Что на берегах Ганга считалось невозможным, то в Иране является вещью понятною и простою. Индус был философом и поэтом, а перс человеком труда и дела; индус презирал жизнь, иранец ценил ее. Идеал индийских героев, Рама, ведет жизнь аскетическую; герой Шах-Намэ, богатырь Рустем, славится не только отвагою, но и аппетитом.
Уважение к жизни и к труду должно было породить известный практический материализм, известное преклонение пред скоропреходящими вещами и благами; а отсюда до желания добиться их простейшим, хотя бы и неправым способом – путь не далек. Иранские рыцари, даже самые знаменитые, на поединках не брезгают прибегать к военным хитростям: например, великий Рустем, не осилив в течение долгого боя царевича Исфендиара, убивает его, наконец, очарованною стрелою и, спасая таким образом репутацию своей рыцарской славы, подвергает вместе с тем риску свою загробную будущность.
Подобных фактов, свидетельствующих о некотором преобладании материальной жизни над жизнью духовной, в поэме Фирдоуси можно найти довольно много. Прибавим теперь к этим элементам веру в положительное, реальное существование зла, которое, олицетворившись в образе сильного владыки, стремится к господству над миром, – и мы поймем, что мысль добровольного союза с Ариманом легко могла представиться воображению иранца.
Уже в Зенд-Авесте мы встречаемся с интересным эпизодом искушения Зороастра; «Отрекись, – говорит ему Ариман, – от святого закона, закона маздейского, и ты обрящешь счастие, которое обрел уже Вадагна (?), «владыка многих стран» (Вендидад, Фрагмент 19).
Пророк Зороастр, как множество позднейших святых посланников Божиих, конечно, устоял против искушений злого духа. Не так поступил Зогак, арабский князь, для которого власть и земное владычество представляли невыразимое очарование.
Злой дух Иблис[15] сказал ему: я вознесу главу твою превыше солнца, но ты должен заключить со мной союз.
И Зогак совершил союз со злым духом и, убив при его помощи собственного отца, сделался царем. Тогда Иблис, принявший обличие прекрасного юноши, вступил в число слуг Зогака, и желая сделать своего союзника храбрым и сильным, кормил его кровью.
Наконец, уверившись в расположении владыки, Иблис возжелал поцеловать его в плечи, получив позволение на это, дважды прикоснулся устами к царским плечам и исчез. Из мест, к которым прикоснулись проклятые уста, вдруг выросли два огромных черных змея. Зогак приказал их отрубить, но отвратительные гады тотчас же появились снова. Тогда Иблис, желая в конец истребить племя человеческое, принимает вид врача и советует Зогаку, чтобы он пищею из свежих мозгов человеческих утолял бешенство чудовищ, извивающихся за его плечами.
Зогак послушался этого совета и, овладев Ираном, царя которого, Джемшида, он только что сверг с престола, в течение тысячи лет губил и уничтожал поклонников доброго бога, до тех пор, пока молодой, благородный Феридун, правнук лишенного трона монарха, не прекратил злодеяний кровожадного Фауста доисторических времен.
Победив змеераменное чудовище, Феридун, по приказанию ангела Серуша, приковал его к скале, в глубине одного из ущелий Демавенда («лысая гора» персов).
Так гласит древняя история о первом союзе человека с дьяволом.
Она гораздо более поэтична, чем все позднейшие легенды аналогичного содержания. Титаническая фигура Зогака бесконечно превышает ничтожные фигурки средневековых клириков и докторов всех наук, тратящих свое, так дорого приобретенное могущество, на показывание скоморошьих фокусов перед ярмарочною толпой[16].