Дворец в истории русской культуры. Опыт типологии - Страница 22

Княжеский двор христианского времени был, как и в более раннее время, замкнутым организмом, выполнявшим и хозяйственные, и оборонительные, и административные функции. В христианское время на нем появилась церковь, и княжий двор превратился в своего рода «двойное» пространство, где репрезентировано и христианское, и языческое понимание природы власти, они равноправны, но локализованы и разведены. Как, например, на княжеском дворе в Любече (XI в.), где, как предполагают археологи, проходил известный из летописей съезд князей[299]. Княжеский «дворец» с палатами, обильно украшенными рогами туров и оленей (талисманами, оберегами) и христианский храм – два сакрально-политических центра, репрезентирующих сосуществование сакрально-магического и сакрально-символического компонентов летигимации власти.

Ритуалы, задававшие княжеской власти сакрально-символическую окраску, были связаны преимущественно с пространством церкви. «Восшествие государя на трон, – писал Н.М. Карамзин, – соединено было с обрядами священными: митрополит торжественно благословил Долгорукого властвовать над южною Россиею; киевляне, новгородцы сажали князей на престол в Софийском храме. Князь в самой церкви во время Литургии стоял с покровенною главой, в шапке или клобуке (может быть в венце)…»[300]. В церквях князей венчали и погребали их тела. Символическое пространство церкви гарантировало «правильность» и надежность атрибутов суда и правежа: в Киеве «суд и мерила» были в ведении Десятинной церкви[301].

Княжеские соборы с просторными светлыми хорами и дополнительными залами, где князь совершал причастие, принимал послов, составляли часть равновесного политического пространства: одностолпные палаты на хорах Софийских соборов в Киеве, Новгороде, Полоцке, Николо-Дворрищенского и Георгиевского собора в Новогороде[302]. Прежде всего именно они и назывались в летописях «палатами»[303].

Власть князя, в отличие от власти византийского императора, не понималась как богоданная власть, поэтому русские князья не обладали литургическим статусом, не принимали, подобно императору, участия в богослужении наравне со священниками, не имели права входа в алтарь церкви. В этом плане они были равны другим мирянам. И одновременно не равны им – находясь на хорах, князь видел происходящее в алтаре, таким образом и он сам, и само место оказывались приобщены к сакральному статусу императора[304].

Наличие домовой церкви не было исключительной привилегией княжеского двора. Историки полагают, что на Руси XI–XII веков существовала широкая практика строительства домовых церквей, и связывают этот факт с еще не ушедшей в прошлое языческой традицией. Домашние церкви превращались в своеобразные домашние святыни, продолжая и пополняя ряд домовых святилищ[305]. При этом основные ритуалы общегосударственного характера были связаны не с домовыми церквями на княжеских дворах, но с городскими соборами. В этом плане важно не то, что на княжеских дворах стояли церкви, но то, какие церкви составляли предмет именно княжеского строительства.

Выражением культурной ориентации стало уподобление княжеского двора императорскому дворцу в Константинополе, прецедентом которого стал княжеский двор Владимира Святославича в Киеве. Княжеский двор представлял собой три каменных «дворца» рядом Десятинной церковью Богородицы[306]. Существовавшие предположения о том, что этот комплекс складывался постепенно, многими опровергается. А.И. Комеч настаивал на том, что три «дворца» возведены одновременно с церковью, как единый ансамбль, о чем свидетельствует материал – плинфа особого качества и размера, из которой сложены все эти постройки[307]. А. Поппе полагал, что этот «княжеский дворец» был подражанием византийскому императорскому дворцу Х в., в котором была домашняя церковь, посвященная Богородице, расположенная рядом с Хризотриклинием и внутренними покоями[308]. Супругой принявшего крещение Владимира Святославовича стала порфирородная принцесса Анна, сестра Византийского императора Василия II. Вместе с ней прибыли на Русь и артели каменщиков, и сама «память» об императорском дворце.

А. Поппе полагает, что церковь на дворе Владимира была посвящена не какому-то празднику (Успению или Рождеству), но Богородице, как и сообщает летопись: «Десятинная церковь Богородицы». Это и есть главный момент подражания византийскому дворцу, где роль домашней церкви играла Фаросская церковь Св. Богородицы. Кроме того, по своим архитектурным формам Десятинная церковь близка Фаросской церкви Византийского дворца[309].

Образец для княжеского двора Владимира был одновременно и очень конкретен, и символически глубок – летописи уподобляли Владимира Константину и ветхозаветному Соломону, т. е. отсылали к прецедентам из мировой истории, из священной истории. Княжеская власть, как и княжеское строительство, становились продолжением этой традиции.

Княжеский двор Владимира послужил в свою очередь образцом для других княжеских дворов. Важнейшей приметой княжеского двора выступало Богородичное посвящение домашней церкви. На княжеских дворах сына Владимира князя Мстислава в Чернигове и Тмутаракани стояли церкви Св. Богородицы, построенные по образцу Десятинной[310].

В дальнейшем ушло следование архитектурному типу Десятинной церкви, изменились типы храмов и способы строительства. Между тем, тип княжеского двора с Богородичной церковью сохранялся очень долго. Формирование новых городов-государств (княжеств) сопровождалось возведением княжеских дворов с церквями Богородицы во Владимире Волынском, в Галиче Червенском, в Ростове, Смоленске[311]. Наиболее существенным новшеством на княжеских дворах в.п. XI–XII веков следует считать то, что произошел переход от единого посвящения церкви Св. Богородице к посвящению праздникам– Успению, Рождеству, Благовещению – такие церкви появились на княжеских дворах Ярославля, Владимира, Суздаля, Рязани[312].

Среди подобных дворов самым известным стал княжий двор Андрея Боголюбского близ Владимира с церковью Рождества. Церковь Успения Богородицы, заложенная Владимиром Мономахом, к этому времени уже стояла на высоком берегу Клязьмы рядом с княжеским двором, стоял уже и княжеский монастырь с церковью Покрова Богородицы. Богородичное посвящение приобрело вариативность, но, по-прежнему, подразумевало ориентацию на прецедент. Князь Андрей Боголюбский был в летописи уподоблен царю Соломону («юже бе Соломон… създал и устрои различными цатами…»), Константину и Владимиру[313].

В этом же ряду – княжеский двор Юрия Звенигородского, сына Дмитрия Донского, с Успенским собором «на Городке» в Звенигороде; княжеский двор в Москве с домовой церковью Рождества Богородицы, церковью Благовещения, Успенской церковью (затем Успенским собором).

Основание князьями городов на порубежных землях подвластных им волостей было освящено в культурном отношении путем отсылки к прецедентам княжеских деяний, повторением топографии княжеских дворов и городов, повторением посвящений, «отчих» названий. Ипатьевская летопись уподобляет Владимир на Клязьме Владимира Мономаха, Успенскую церковь, Золотые и Серебряные ворота Киеву Ярослава Мудрого, киевским Золотым Воротам и Софийскому собору, Боголюбово – Вышгороду. Основание Владимира на Клязьме – на северо-восточных рубежах Руси, как бы воспроизводило основание князем Владимиром Святославичем Владимира Волынского на юго-западных рубежах, оба новых города семантически отсылали к Киеву Владимира Святославича. Тот же код прослеживается в основании городов Ярославом Мудрым – Юрьева на Роси на границе со степью и Юрьева на землях покоренной чуди (Тарту), в основании города Юрьева-Польского Юрием Долгоруким, Переславля Залесского и Переславля Рязанского[314]. Княжеские города, вопроизводившие топографию «отчего» города, описывались в летописях как деяния новых Соломонов и новых Константинов.